Ночью ей снился не Кравцов и не Милана.
Ей снился темный коридор, портрет Рустама и синяя папка на столе, которую кто-то держит рукой. Она не видела лица этого человека, только запястье — тонкое, женское, с часами на кожаном ремешке. А потом поняла, что это не рука отца.
Это рука матери.
И мама во сне не плакала, не просила ее остановиться, не умоляла защитить память.
Она просто сказала:
— Найди не то, что он прячет. Найди то, что я не успела отдать.
Ася проснулась до рассвета, с бешено бьющимся сердцем.
За окном серел лес.
В доме было тихо.
Но где-то внизу, за закрытой дверью кабинета, уже горел свет.
Свет под дверью кабинета горел еще до рассвета.
Ася увидела его не сразу. Сначала проснулась от собственного сна — резкого, обрывочного, такого ясного, что несколько секунд не могла понять, где заканчивается ночная картинка и начинается комната. На столе, рядом с лампой, все еще стояла фотография матери. За окном серел лес, мокрый от предутреннего тумана. В доме было тихо, но не мертво: где-то в глубине стен вздыхали трубы, под полом едва слышно проходило тепло, за стеклом скользнул по ветке комок снега и упал вниз мягким, почти неслышным ударом. Ася лежала, не двигаясь, и смотрела в потолок, пока слова из сна снова и снова проходили внутри, как строка, которую невозможно стереть.
“Найди не то, что он прячет. Найди то, что я не успела отдать”.
Сон. Просто сон. Мозг, измученный фотографиями, папками, Рустамом, отцом, угрозами, сложил из всего услышанного образ матери, чтобы дать ей то, чего не могла дать реальность: направление. Так сказала бы любая разумная часть ее самой. Но разумная часть уже несколько дней опаздывала за жизнью. Слишком многое, что казалось совпадением, оказывалось следом. Слишком многое, что казалось бредом, входило в старые документы, закрытые договоры и фотографии. Поэтому Ася не могла просто перевернуться на другой бок и уснуть. Сон был не доказательством, конечно. Но он был вопросом. А вопросов в ее жизни уже стало слишком много, чтобы игнорировать хотя бы один.
Она села на кровати. В комнате было прохладно, и сразу захотелось натянуть на плечи плед. На запястье темнел тонкий синяк — след вчерашней руки, вчерашнего удержания, вчерашнего момента, когда они с Дамиром перестали быть только людьми, которых связали чужие решения. Она провела по нему пальцем и поморщилась. Не от боли. От памяти. Его рука в ее ладони. Его голос в коридоре: “Я найду папку”. Ее собственный голос, наконец произнесший то, что отец сделал с маминым именем.