Ася поняла, что за ужином должно случиться что-то неприятное, еще до того, как отец поднял на нее глаза. В доме Лебедевых тишина всегда имела форму приказа. Обычная тишина была мягче: в ней звенели столовые приборы, лениво шелестела салфетка на коленях у Миланы, где-то в глубине кухни приглушенно переговаривались помощницы, а мачеха, если была в хорошем настроении, могла даже бросить что-нибудь небрежно-сладкое о новом благотворительном вечере, о платье, о цветах, о том, что приличные люди должны выглядеть прилично даже тогда, когда устали быть счастливыми. Но сегодня тишина лежала на столе, как крышка дорогого гроба. Хрусталь не звенел. Нож в пальцах отца не стучал по тарелке. Милана почти не притрагивалась к салату из рукколы и креветок, хотя обычно ела именно так, чтобы всем было видно: у нее идеальная талия, идеальная кожа, идеальное самообладание и такая же идеальная скука ко всему, что не касалось ее самой. Мачеха, Лариса Аркадьевна, сидела слишком прямо, приподняв подбородок, и каждые несколько секунд бросала на Асю взгляд, от которого у той внутри неприятно сжималось что-то маленькое, упрямое и давно привыкшее к ударам.
Ася не должна была быть за этим столом. Во всяком случае, не в таком составе и не в таком платье. Ее позвали в последнюю минуту, когда она уже собиралась уйти к себе, переодеться в старые домашние брюки и закончить отчет для дизайнерской студии, где ее пока держали на мелких заказах и кофе для старших сотрудников, но хотя бы не называли лишней за ужином. Отец велел спуститься без объяснений. Не попросил — именно велел. Так, как говорил с подчиненными, которые допустили ошибку на переговорах: коротко, ровно, без повышения голоса, но так, что спорить становилось неприлично. Ася знала этот тон с детства. Им объявляли, что маму больше не спасти. Им сообщали, что траур не должен превращаться в истерику. Им потом, уже после второго брака отца, объясняли, что Лариса Аркадьевна теперь хозяйка дома, а значит, Асе следует вести себя взрослее, благодарнее и тише.
Тише. Это слово будто впиталось в обои, шторы, лакированные поверхности, в гладкий мрамор пола и в тяжелое серебро фамильных приборов. Асе с детства внушали, что она шумная даже тогда, когда молчит. Шумная своим присутствием. Шумная чужим лицом, которое слишком напоминало покойную мать. Шумная тем, что не умела радоваться чужому счастью так же искренне, как было положено. Шумная тем, что однажды, лет в шестнадцать, сказала Ларисе Аркадьевне “вы не моя мама”, и с тех пор это простое, почти детское предложение превратилось в семейное преступление, которое ей припоминали при каждом удобном случае. Милана могла хлопать дверями, рыдать из-за неудачного контракта, оскорблять визажистов, не разговаривать с матерью по три дня и устраивать спектакли перед зеркалом, потому что ей не подходил оттенок помады. Милана была эмоциональной. Ася, если позволяла себе поднять голос, становилась неблагодарной.