— Дамир не говорил о ней плохо, — сказала она.
— Пока.
Слово было произнесено тихо. Без нажима.
— Что значит “пока”?
— Значит, что публичные дела живут по своим законам. Сегодня вам кажется, что можно отделить правду от грязи. Завтра материалы попадут к следователям, экспертам, журналистам, конкурентам, бывшим партнёрам. И там уже никто не будет бережно держать образ вашей матери в руках. Её письма, встречи, записи, переговоры, маршрут в день смерти, связь с Рустамом Воронцовым — всё станет предметом чужого толкования. Кто-то напишет, что она была героиней. Кто-то — что любовницей. Кто-то — что соучастницей. Кто-то — что истеричной женщиной, которая решила спасать себя и погубила молодого наследника. Вы не сможете контролировать эту грязь.
Ася смотрела на его руки.
Спокойные, ухоженные руки. Наверное, такие руки подписывают документы без пятен. И именно ими удобно хоронить людей второй раз — уже после смерти, в репутации.
— А вы сможете? — спросила она.
Кравцов чуть наклонил голову.
— Могу помочь.
— Как благородно.
— Не благородно. Практично. У вас есть оригиналы или доступ к оригиналам. У вас есть личная запись Елены Андреевны — не надо отрицать, я не спрашиваю, где она. У Дамира Сергеевича есть мотив разрушить всех, кто стоял рядом с делом его брата. У вашего отца есть мотив защищать себя. У Ларисы Аркадьевны — защищать семью. У меня есть возможность предложить версию, при которой Елена Андреевна останется достойной женщиной, вовлечённой в сложную финансовую историю, но не запятнанной скандалом.
Ася медленно подняла глаза.
— Версию.
— Да.
— Не правду.
Кравцов вздохнул почти печально.
— Анастасия Викторовна, в таких делах правда редко выходит наружу в чистом виде. Чаще выходит то, что люди способны пережить.
— Удобная фраза для человека, который чистил документы.
Он не дрогнул.
— Вы уже решили, кто я.
— Моя мать сказала.
Вот теперь в его лице что-то едва заметно изменилось.
Не страх. Не удивление. Скорее подтверждение: да, диктофон существует, запись содержательна, Елена назвала меня. Хорошо. Значит, он пришёл не наугад. Значит, он действительно понял, что стало опасно.
— Ваша мать многое говорила в состоянии сильного давления, — сказал он мягко.
Ася почти улыбнулась.
— Вы уже готовите линию дискредитации записи?
— Я готовлю вас к тому, как её будут читать другие.
— Другие или вы?
— Разницы почти нет, если речь о публичном процессе.
Он откинулся на спинку стула.
— Послушайте меня без ненависти хотя бы минуту. Вы можете сейчас пойти с Воронцовым. Отдать ему голос вашей матери, её страхи, её слова о Рустаме, Климове, обо мне, о вашем отце. Что сделает Дамир? Даже если он стал мягче рядом с вами, внутри он всё тот же человек, который после смерти брата хотел разнести всё до основания. Он вытащит Елену Андреевну на свет не как вашу мать, а как ключевое доказательство. Он не сможет иначе. Для него Рустам всегда будет первым. Вы — потом. Ваша мать — через Рустама. Её репутация станет частью его войны.