Подонок в дорогом костюме.
Ася подумала это почти спокойно.
Ставицкая села за соседний столик, в зоне видимости. Не вмешивалась. Не скрывалась. Кравцов заметил её и слегка улыбнулся, как человек, который оценил ход противника и не обиделся, потому что сам сделал бы так же.
Ася села напротив.
— Анастасия Викторовна, — сказал он.
— Борис Павлович.
— Благодарю, что согласились встретиться.
— Не благодарите раньше времени. Возможно, встреча вас разочарует.
— Разочарование — профессиональный риск.
— У юристов?
— У всех, кто имеет дело с семьями.
Он говорил мягко. Почти устало. Не как враг, а как человек, который слишком много видел и теперь жалеет молодых, вступающих в грязь без понимания, как глубоко она затягивает. Именно эта интонация раздражала сильнее всего. Кравцов не давил. Он приглашал поверить, что он взрослый, а она — эмоциональная девочка с диктофоном мёртвой матери.
Официант подошёл, принял заказ. Кравцов дождался, пока тот уйдёт, и только потом продолжил:
— Вы умнее, чем о вас говорили.
— Кто говорил?
— Люди.
— Удобная категория. Без фамилий и ответственности.
Он улыбнулся.
— У вас манера Дамира Сергеевича.
— Ошибаетесь. У меня манера женщины, которую слишком долго называли удобной.
— Возможно. Впрочем, я пришёл не спорить.
— А торговаться.
— Предложить выход.
— Из чего?
Кравцов посмотрел на неё внимательно.
— Из войны, в которую вас втянули мёртвые и живые мужчины.
Ася молчала.
Хорошо начал. Очень хорошо. Он сразу попытался отделить её от дела, превратить расследование в мужскую войну, где она — случайная женщина, которую используют. В этом был яд, потому что часть правды там тоже была. Дамир действительно использовал. Отец использовал. Рустам и Елена хотели спасти, но их смерть стала дорогой, по которой Ася теперь шла. Кравцов не лгал полностью. Он выбирал правду, обрезал её и подавал как заботу.
— Моя мать не мёртвый мужчина, — сказала Ася.
— Именно поэтому я здесь.
Он открыл папку, но ничего не достал. Просто положил ладонь на край.
— Я знал Елену Андреевну. Не близко. Не так, как сплетники потом пытались представить её связи с разными людьми. Но достаточно, чтобы понимать: она была достойной женщиной. Сдержанной, умной, иногда слишком доверчивой, иногда слишком упрямой. Она попала в историю, которая была больше неё. И, к сожалению, после смерти люди вроде Дамира Воронцова могут превратить её имя в оружие.
Ася почувствовала, как внутри всё сжалось.
Вот оно.
Не угроза. Не “мы очерним вашу мать”. А “её имя превратят в оружие”. И виноват, конечно, будет не тот, кто лгал о ней, а тот, кто вскроет ложь.