Именно это было страшнее.
Громкого Кравцова можно было презирать почти легко. Серый юрист оказался человеком, который умел брать грязь двумя пальцами и называть её наследственным вопросом.
Ставицкая приехала через час. Привезла с собой не только документы, но и небольшое записывающее устройство, которое положила на стол рядом с чайником, словно это был такой же бытовой предмет, как сахарница.
— Вы не обязаны с ним встречаться, — сказала она.
Ася смотрела в окно.
Во дворе было серо. Снег сошёл почти полностью, оставив на асфальте грязную воду, голые кусты и ощущение поздней, уставшей зимы. У подъезда стояла охрана, выбранная Ставицкой. Машины Дамира не было. Его людей не было. Он держал слово. И это всё ещё болело.
— Обязана, — сказала Ася.
— Юридически нет.
— Не юридически.
Ставицкая не стала спорить сразу. Она вообще умела не спорить в тех местах, где другой человек ещё не договорил сам до себя.
— Почему?
Ася взяла чашку, но не выпила. Чай давно остыл.
— Потому что мама назвала его главным. Не отца. Не Ларису. Кравцова. Серого юриста. Человека, который знает, где подменяли подписи и как умерших превращали в скандал. Если он сам пришёл к разговору, значит, либо испугался диктофона, либо понял, что мы приблизились к чему-то важному. И ещё…
Она остановилась.
Ставицкая ждала.
— И ещё он сказал “память Елены Андреевны”. Не “документы”. Не “активы”. Не “оригиналы”. Память. Он знает, куда бить.
— Да, — сказала адвокат. — Поэтому я и советую не встречаться.
— А я хочу понять, что именно он считает моей слабостью.
— Вашу мать.
Ася закрыла глаза на секунду.
— Да.
Произнести это было неприятно. Почти стыдно. Но именно так: мать была её святыней. Не идеальной женщиной, не безошибочным человеком, не хрупкой иконой без реальности. После диктофона Елена Андреевна стала живее, сложнее, сильнее. Она боялась, ошибалась, тянула, оставалась в доме слишком долго, пыталась успеть ещё один день, ещё одну встречу. Но всё равно — святая в том единственном смысле, в каком любовь ребёнка делает человека неприкосновенным для чужой грязи. Кравцов это понимал. И хотел прийти не за документами, а за этой неприкосновенностью.
— Встреча только в общественном месте, — сказала Ставицкая. — Не у вас, не у него, не в офисе. Я буду рядом. Не за столом, если вам важно услышать его лично, но рядом. Запись обязательна. Никаких оригиналов при себе. Диктофон остаётся здесь, под охраной. Никаких эмоциональных решений. Никаких подписей. Никаких устных обещаний, даже если он предложит вам то, что вы очень хотите услышать.