Ответ был правильным.
Не красивым. Правильным.
Ася взяла конверт.
— Спасибо.
— Это не извинение.
— Я знаю.
— Но и оно тоже.
Она кивнула.
— Знаю.
Когда они вышли в холл, Тамара Петровна уже стояла с термосом и контейнером.
— Нет, — сказала Ася сразу.
— Да, — сказала Тамара Петровна.
— Я не могу постоянно увозить из вашего дома еду.
— Можете. Это не приданое, это средство выживания.
— Тамара Петровна…
— Анастасия Викторовна, люди, ведущие расследование убийств, плохо питаются. Это научный факт, который я только что придумала.
Ставицкая взяла контейнер с видом человека, который предпочитает не спорить с источниками силы в чужих домах.
Ася посмотрела на Тамару Петровну и вдруг тихо сказала:
— Я не знаю, когда вернусь.
Старая женщина ответила не сразу.
— Теперь, когда знаете, что можете уходить, возвращаться станет труднее. Но честнее.
— Вы злитесь на него?
Тамара Петровна перевела взгляд в сторону кабинета, где остался Дамир.
— Я злюсь на всех, кто решил, что можно использовать живую девочку ради мёртвой правды. Включая его. Но я видела и другое. Поэтому не буду делать вид, что мир стал простым только потому, что он виноват.
Ася закрыла глаза на секунду.
— Это очень неудобно.
— Правда вообще плохо подходит для удобства. Обувь из неё не сшить.
Ася почти рассмеялась.
На крыльце Дамир всё-таки вышел.
Не до машины. Только на порог. Остановился, как тогда в кабинете, когда она уезжала, и теперь уже не пытался догнать. Снег снова начинался, мелкий, редкий. В свете фонаря его лицо выглядело усталым, но не пустым.
Ася остановилась у машины.
— Я продолжу с тобой работать, — сказала она.
— Да.
— Но это не значит, что я возвращаюсь.
— Знаю.
— И не значит, что между нами всё кончено.
Он поднял взгляд.
Вот это было жестоко, возможно. Или милосердно. Она не знала. Но это была правда. Не конец. Не прощение. Не возвращение. Союз без кольца.
— Я буду ждать не как требование, — сказал он. — Просто как факт.
— Не превращай ожидание в клетку.
— Не буду.
— И не ставь под окна своих людей.
— Не ставлю.
— И не присылай Грановского с эмоциональными приложениями.
На лице Дамира впервые за день появилась слабая тень улыбки.
— Он обидится на формулировку.
— Переживёт.
Пауза.
Они смотрели друг на друга через несколько шагов, которые сейчас были важнее объятий. Между ними стояло всё: ложь начала, ночь близости, кольцо на тумбе, диктофон матери, Рустам, Кравцов, отец, который оказался не главным злодеем, а трусливым выгодополучателем, и дело, которое теперь принадлежало Асе не меньше, чем Дамиру.
— Ася, — сказал он.
— Да?
Он хотел произнести что-то большое. Она видела.