Потом не произнёс.
— Береги себя.
Она кивнула.
— И ты.
— Постараюсь.
— Нет. Не постараешься. Сделаешь. У нас теперь слишком много работы, чтобы ты снова строил героические планы смерти.
Он принял это как приказ. Почти с облегчением.
— Сделаю.
Она села в машину.
Когда машина тронулась, Ася не обернулась сразу. Но потом всё-таки посмотрела в боковое окно. Дамир стоял на крыльце. Не шёл следом. Не звонил. Не ломал её уход своей болью. Просто стоял, пока она уезжала.
На коленях у неё лежал конверт с ключом от архива Рустама.
В сумке — диктофон с голосом матери.
На пальце по-прежнему не было кольца.
И всё же впервые после ухода из дома Воронцова Ася почувствовала не пустоту, а направление.
Союз без кольца был больнее брака по документам.
Но, возможно, честнее.
Потому что теперь рядом с ней не было ни принуждения, ни красивой фикции, ни оправдания “так вышло”. Было только то, что она выбрала сама: идти дальше, смотреть правде в лицо и больше никогда не позволять никому — ни отцу, ни мёртвым, ни любимому мужчине — решать за неё, кем она будет в этой истории.
Кравцов появился не сразу.
Сначала был звонок.
Не на личный телефон Аси — она теперь почти болезненно следила за каждым неизвестным номером, и Ставицкая поставила для неё отдельный порядок: не отвечать, фиксировать, пересылать, ждать проверки. Кравцов позвонил туда, куда умные подонки обычно звонят, когда хотят выглядеть не подонками, а людьми процедуры: в приёмную Анны Романовны Ставицкой. Представился вежливо, полным именем, без тени раздражения, попросил передать Анастасии Викторовне, что “заинтересован в мирном урегулировании вопросов, связанных с наследственной и репутационной частью дела Елены Андреевны Лебедевой”.
Репутационной частью.
Ставицкая переслала Асе запись разговора без комментариев, только с короткой припиской: “Он хочет не разговора. Он хочет проверить вашу эмоциональную защиту. Рекомендую не встречаться. Если встречаться — только при записи, с наблюдением и без передачи носителей”.
Ася слушала голос Кравцова в маленькой кухне матери, сидя за тем самым столом, где ночью нашла диктофон. На плите стоял чайник. Надежда Павловна принесла пирожки с капустой и сказала, что “человек, который говорит слово репутация о мёртвой женщине, уже заслуживает, чтобы ему налили чай без сахара и соли в душу”. Ася почти улыбнулась тогда. Но когда услышала голос Кравцова, улыбка исчезла.
Он говорил иначе, чем на благотворительном вечере. Тогда — грубо, громко, нарочито, с красным лицом и провокациями в сторону Дамира. В офисе — нервно, но всё ещё с остатками старой уверенности. Сейчас же в записи звучал другой Кравцов: сухой, спокойный, респектабельный. Юрист, который не повышает голос, потому что привык, что люди начинают бояться до крика. Никаких прямых угроз, никаких “отдайте оригиналы”, никаких грязных слов. Только “урегулирование”, “возможность избежать публичной травматизации”, “интересы памяти Елены Андреевны”, “защита частной жизни семьи”.