Ася открыла глаза.
— Чистую версию маминой смерти.
— Да.
Они обе замолчали.
Вот оно. То, чего Ася, возможно, хотела не меньше правды. Чистую версию. Не потому, что верила в ложь отца. Не потому, что сомневалась после диктофона. А потому, что ей хотелось, чтобы мир узнал Елену Андреевну такой, какой её слышала дочь: женщиной, которая пыталась спасти, а не предавала; боялась, но не сломалась; любила, но не позволяла любви стать поводом молчать. И Кравцов, судя по всему, собирался предложить именно это — не правду, а красивую, удобную, посмертно выстиранную версию, где мать останется достойной женщиной не потому, что была такой, а потому что Кравцов разрешит обществу так думать.
— Я не буду ничего обещать, — сказала Ася.
— Хорошо.
— И не скажу Дамиру заранее.
Ставицкая посмотрела на неё внимательнее.
— Почему?
— Потому что это удар по моей матери. Не по его брату. Не по активам Воронцовых. Не по нашему союзу без кольца. По маме. Я имею право сначала встретить этот удар сама.
— Имеете, — сказала Ставицкая. — Но после встречи я рекомендую сообщить ему факт контакта. Не содержание личной части, если не захотите. Но факт — да. Иначе Кравцов получит щель между вами.
Между вами.
Ася почти сказала, что никакого “между вами” сейчас нет. Кольцо лежит в доме Воронцова. Она живёт в квартире матери. Она не простила. Не вернулась. Не решила. Но фраза застряла. Потому что щель была. И Кравцов действительно мог туда полезть.
— Сообщу, — сказала она.
Встречу назначили на четыре.
Место выбрала Ставицкая: тихий ресторан при старом отеле, достаточно людный, чтобы никто не рискнул громкой сценой, и достаточно дорогой, чтобы Кравцов чувствовал себя в своей среде, но не на своей территории. Ася ехала туда с пустыми руками — только телефон, сумка, блокнот и маленькое записывающее устройство, закреплённое под лацканом пальто. Диктофон матери остался у Надежды Павловны в старой жестяной коробке из-под печенья, внутри шкафа с бельём, а охранник Ставицкой остался у подъезда. Такое место для важнейшего носителя выглядело почти смешно после сейфов и флешек. Но, возможно, именно поэтому было надежным: Кравцов, Орлов, Лариса и все их серые люди привыкли искать правду в банковских ячейках, юридических архивах и закрытых кабинетах. Они бы не подумали о старушке с вареньем и коробкой печенья.
Кравцов уже ждал.
Он сидел за столиком у дальней стены, не у окна, не в центре. Правильно. Спиной к стене, лицом ко входу, рядом с ним — кожаная папка, чашка кофе, стакан воды. На нём был дорогой тёмный костюм, белая рубашка, неброский галстук, запонки. Совсем не тот красный, потный, грубый человек с благотворительного вечера. Сегодня он выглядел как консультант богатых семей, как адвокат, который знает, какие слова нельзя произносить при свидетелях, как человек, которого можно представить пожилой матери и сказать: “Он всё решит”. Лицо спокойное, даже приятное в своей неприятной вычищенности. Волосы уложены. Руки ухожены. Ни одного лишнего движения.