Она сидела напротив сестры и смотрела на свое отражение в темной поверхности окна. За стеклом ноябрьский вечер давил на сад мокрым холодом. Фонари подсвечивали голые ветви, и они казались черными трещинами на небе. В отражении Ася выглядела моложе своих двадцати трех — или, наоборот, старше, если смотреть не на лицо, а на глаза. Темные волосы, собранные кое-как, потому что ее вызвали внезапно. Простое серое платье, купленное на распродаже, аккуратное, но в этом доме выглядевшее почти вызывающе скромным. Узкие запястья. Пальцы, сжатые на коленях так крепко, что ногти оставили следы на коже. Милана рядом с ней сияла золотом: светлые волосы уложены мягкой волной, кремовый шелк блузки небрежно приоткрывал тонкую ключицу, серьги ловили свет люстры. Она была из тех женщин, которые умеют быть красивыми даже в раздражении, будто сама злость только подчеркивает их дорогую породу.
— Ася, — произнес отец.
Она вздрогнула, хотя ждала этого.
Виктор Сергеевич Лебедев не любил лишних предисловий. Он вообще не любил ничего лишнего: лишних эмоций, лишних расходов, лишних вопросов, лишних людей в доме. После смерти мамы Ася очень быстро поняла, что в его новой жизни именно она относится к последней категории. Не настолько, чтобы ее выгнали. Не настолько, чтобы перестали оплачивать учебу, врачей, одежду, когда она была несовершеннолетней. Нет, отец всегда был человеком формы. Снаружи все должно было быть безупречно. Родная дочь живет в доме, учится, не нуждается, появляется на семейных фотографиях, если этого требуют обстоятельства. Но внутри этой безупречности Ася существовала, как старая царапина под лаком: вроде незаметная, но хозяин стола о ней помнит и каждый раз раздражается, когда на нее падает свет.
— Да? — ответила она, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно.
Лариса Аркадьевна едва заметно улыбнулась. Эта улыбка была маленькой, ухоженной, почти незаметной для чужих, но Ася знала ее слишком хорошо. Так мачеха улыбалась, когда заранее знала исход разговора и наслаждалась тем, что жертва еще пытается держать осанку.
Отец отложил приборы. Очень аккуратно. Нож справа, вилка слева. Пальцы его были сухими, сильными, с коротко подстриженными ногтями. На безымянном пальце поблескивало обручальное кольцо — другое, не то, что он носил при маме. Ася в детстве почему-то долго думала, что это предательство выглядит именно так: не в криках, не в изменах, не в злых словах, а в новом золоте на прежней руке.
— Обстоятельства изменились, — сказал он.
Милана опустила глаза в тарелку.
Вот тогда Ася и поняла окончательно: это не просто неприятный разговор. Это приговор, который все, кроме нее, уже обсудили.