Она первой сделала шаг назад.
Не из страха. Или не только из него. Просто союз союзом, а ночной коридор, его пальцы на ее запястье и обещание найти папку — слишком много для одного вечера.
— Мне нужно переодеться, — сказала она.
— Да.
— И вам, наверное, нужно… не знаю. Не срывать повязку зубами.
Он посмотрел на нее.
— Тамара Петровна?
— Да.
— Предательница.
— Она совесть дома. Ей можно.
— Не говорите ей это. Начнет злоупотреблять.
— Она уже.
Дамир почти улыбнулся.
Почти — но теперь этого было достаточно.
— Спокойной ночи, Анастасия.
— Спокойной ночи, Дамир.
Она пошла к своей комнате, но у двери остановилась и обернулась.
Он все еще стоял у окна. Не у темного крыла. Не у закрытого коридора. У окна, где падал свет. Пальто осталось на кресле, снег на его волосах давно растаял, лицо было усталым, но уже не таким пустым, как в машине. Может быть, разговор не вылечил. Тамара Петровна права: такое не лечат словами. Но повязка, кажется, осталась на месте.
Ася вошла к себе и закрыла дверь.
Не заперла сразу.
Сначала прислонилась к дереву спиной и посмотрела на свое запястье. Синяк действительно был маленький. Завтра, возможно, станет темнее. След от того, как она удержала его. Или как держалась сама. Странный знак временного союза.
Она сняла платье, переоделась в домашнюю одежду, долго сидела перед зеркалом, вынимая шпильки из волос. Пряди падали на плечи, лицо без макияжа снова становилось ее, усталым, бледным, настоящим. Серебристая броня лежала на кресле, и теперь без нее Ася не чувствовала себя голой. Это тоже было изменением. Может быть, небольшим. Но важным.
На столе лежал телефон.
Она взяла его и открыла диалог с отцом. Последнее сообщение все еще было там: “…в папке есть не только документы о твоей матери, но и то, что Воронцову будет очень интересно узнать о тебе”.
Раньше эти слова вызывали панику. Теперь — страх, да. Но не одиночный. Между ней и этим страхом теперь стояло обещание: “Я найду папку”.
Не спасение.
Не гарантия.
Действие.
Ася открыла список и написала:
“Дамир знает, что отец шантажировал меня мамой. Я сказала. Он обещал найти папку. Мы договорились о временном союзе. Условия: не шпионить, не скрывать важное, не решать друг за друга, не лезть в закрытое крыло одной. Он боится своей ярости. Я боюсь папки. Оба боимся правды о мертвых”.
Она остановилась.
Потом добавила:
“Он не виноват в том, что его можно ранить. Я тоже”.
Последняя фраза оказалась самой трудной.
Ася долго смотрела на нее, потом положила ручку и только теперь повернула ключ в замке. Не потому, что боялась Дамира. Скорее потому, что дверь с ключом больше не была символом ужаса. Она стала границей, которую можно закрыть самой — и открыть самой, когда придет время.