Ася поняла, кто это, раньше, чем увидела маленькую табличку внизу рамы.
Рустам Сергеевич Воронцов.
1994–2019.
Сердце ударило глухо и больно.
Рустам.
Погибший брат. Имя, от которого темнели лица в этом доме. Человек, из-за которого Дамир сорвал сделку, избил партнера, потерял компанию, стал Отморозком, переехал сюда и запер часть дома. Человек, с которым, возможно, была связана мама. Не абстрактный “младший Воронцов”, не строка в статье, не повод для слухов. Живое лицо. Улыбка. Глаза, в которых еще нет знания о собственной смерти.
Ася подошла ближе.
На портрете Рустам был совсем не похож на Дамира — и все же похож. Не чертами, хотя линия скул, форма бровей, посадка головы выдавали родство. Похожесть была глубже: в какой-то упрямой прямоте взгляда. Только у Дамира эта прямота стала тяжелой, почти режущей, а у Рустама оставалась светлой. Наверное, именно так выглядит разница между человеком до катастрофы и человеком после нее.
Ася не сразу заметила, что под портретом на узкой консоли стоит маленькая ваза с сухими белыми цветами. Не искусственными. Настоящими, давно засохшими, но не выброшенными. Рядом — тонкая свеча, не зажженная. И серебряная рамка с фотографией: Рустам и Дамир, гораздо моложе, где-то на яхте или причале. Рустам смеется в камеру, а Дамир смотрит на него сбоку, не улыбаясь широко, но с таким выражением лица, от которого у Аси вдруг перехватило горло. Так смотрят на того, кого еще можно уберечь. На того, кто рядом. На того, чья жизнь не кажется хрупкой, потому что ты не знаешь, что однажды она исчезнет.
“А я не успел”, — сказал Дамир вчера.
Теперь эти слова обрели лицо.
Ася подняла руку, но не коснулась фотографии. Остановила пальцы в сантиметре от рамки. В доме Лебедевых она трогала мамины вещи тайно, почти как вор. Здесь чужая мертвая память стояла открыто — и все равно к ней нельзя было прикасаться без разрешения. Не из-за запрета. Из-за уважения.
За спиной тихо скрипнула половица.
Ася резко обернулась.
В начале коридора стоял Дамир.
Она не услышала, как он подошел. Или он стоял там давно. На нем был тот же черный свитер, лицо — неподвижное, взгляд — темный настолько, что светильник у стены будто стал слабее. В руке у него была папка. Видимо, он вышел из кабинета или поднимался на второй этаж. А может, увидел ее на лестнице. Неважно. Главное — она стояла в закрытом коридоре, куда ей запрещали входить, перед портретом его мертвого брата.
Несколько секунд они молчали.
Ася почувствовала, как сердце начинает биться слишком быстро. Ей следовало сказать “простите”. Сразу. Честно. Но гордость, страх и ощущение собственной вины смешались так плотно, что язык не слушался. Она вдруг ясно увидела себя со стороны: нелюбимая дочь, которую семья просит шпионить; жена, которая в первый же день после свадьбы заходит туда, куда ей запретили; женщина, которая хотела доказать себе контроль и выглядит теперь именно так, как Дамир наверняка ожидал от Лебедевых.