В коридоре было тихо. Дом после обеда словно впал в сон: солнечного света почти не было, только серое зимнее марево за окнами, но и лампы горели не везде. На первом этаже, наверное, находились Дамир и Грановский: Ася слышала утром, что юрист должен приехать ближе к трем. Из кабинета иногда доносились приглушенные голоса, но слов не разобрать. Тамара Петровна, судя по звукам, была на кухне. Артем, возможно, уехал или находился во дворе.
Ася вышла из своей комнаты и остановилась у лестницы.
Светлое крыло второго этажа выглядело почти мирно. Ее дверь, соседняя гостевая, окно в конце коридора, где на стекле цвели морозные узоры, ковровая дорожка с выцветшими краями. Темная часть начиналась справа, за поворотом. Там свет был слабее, стены казались плотнее, воздух — холоднее. Возможно, это была игра воображения. Возможно, нет. В старых домах температура часто меняется от крыльев, труб и заброшенных комнат. Но в этом доме все бытовое слишком легко становилось символом.
Она прошла несколько шагов.
Половица тихо скрипнула.
Ася замерла.
Никто не вышел.
Она пошла дальше, медленнее. Чем ближе становился поворот, тем сильнее внутри звучали чужие голоса. “Туда не ходят”. “Не начинайте утро с нарушения запретов”. “Там есть вещи, которые могут ударить сильнее, чем вы готовы выдержать”. “Не лезьте”. “Не надо”. “Не сейчас”.
Не сейчас — любимая фраза людей, которые хотят удержать правду подальше.
Она дошла до границы света.
Здесь коридор действительно менялся. Не архитектурно даже, а по ощущению. На стенах висели картины и фотографии, но большинство были закрыты серой тканью или повернуты лицом к стене. Ковер здесь был темнее и тоньше, под ногами сильнее чувствовалось дерево. В воздухе стоял слабый запах пыли, старой бумаги и чего-то металлического, как бывает в комнатах, которые долго не проветривают. Дальше, у самой закрытой двери, горел один настенный светильник. Его желтоватый свет не разгонял темноту, а только выделял ее.
Ася сделала еще шаг.
На стене слева висел портрет.
Не закрытый.
И именно поэтому она сначала не поняла, почему остановилась.
Портрет был большой, почти в человеческий рост, написанный маслом или очень хорошей современной имитацией старой живописи. На нем был молодой мужчина лет двадцати пяти, может быть, чуть старше. Светлые волосы, открытое лицо, уверенный, но не жесткий взгляд, едва заметная улыбка, будто художник поймал его за секунду до того, как он рассмеется. Он стоял на фоне моря или большого водоема, в светлой рубашке, с пиджаком, перекинутым через плечо. В нем было то, чего в Дамире почти не осталось: легкость. Не слабость, не наивность, а именно внутренняя ясность человека, который еще верит, что мир может не обмануть окончательно.