Он медленно перевел взгляд с нее на портрет, потом обратно.
— Заблудились? — спросил он.
Голос был ровным.
Слишком ровным.
— Нет, — сказала Ася.
Ложь была бы хуже. Хотя правда сейчас тоже не спасала.
— Любопытство?
— Да.
Он кивнул, как будто именно этого и ждал. И от этого стало больнее.
— Телефон где?
Вопрос ударил неожиданно.
Ася выпрямилась.
— В комнате.
— Уверены?
— Да.
— Не хотите проверить карманы?
Она вспыхнула.
— Я не фотографировала.
— Я не спрашивал, фотографировали ли вы.
— Но имели в виду.
— Да.
Он не подошел ближе. Стоял у границы светлого крыла, словно именно там проходила черта, которую он не хотел переступать первым. Или, наоборот, которую она уже переступила.
— Удобно, — сказала Ася, чувствуя, как злость поднимается быстрее стыда. — Вы заранее решили, что я пришла сюда по заданию отца.
— Ваш отец сегодня просил вас искать документы.
— И вы уже сделали вывод.
— Я сделал вывод, что люди редко идут в запретное крыло случайно в тот же день, когда их просят найти старые бумаги.
— Я не искала бумаги.
— А что искали?
Она открыла рот — и не нашла ответа сразу.
Что она искала? Контроль? Нарушенный запрет? Доказательство, что может выбирать сама? Правду? Или просто хотела посмотреть туда, куда все говорили не смотреть, потому что внутри нее до сих пор жила девочка, которой слишком долго запрещали задавать вопросы?
— Не знаю, — сказала она наконец. — Наверное, хотела понять, что вы все от меня прячете.
— И поняли?
Ася медленно повернулась к портрету.
Рустам смотрел на нее с холста светло и почти доверчиво.
— Что он был живым, — сказала она тихо. — Не статьей. Не причиной вашей репутации. Не именем, которым все вокруг объясняют ваш характер. Живым.
Тишина стала другой.
Дамир не ответил.
Ася рискнула посмотреть на него. На его лице больше не было только холода. Там появилось что-то жесткое, сдержанное, болезненное. Возможно, ярость. Возможно, горе. Возможно, то место, где одно давно неотделимо от другого.
— Уходите отсюда, — сказал он.
Голос стал ниже.
— Дамир…
— Сейчас.
Вот теперь стало по-настоящему страшно. Не потому, что он мог причинить ей вред. Нет. Скорее потому, что она вдруг поняла: есть боль, к которой нельзя подходить без приглашения, даже если тебе самой больно. Она зашла не просто в запрещенный коридор. Она вошла в комнату чужого траура, пусть даже дверь еще оставалась дальше.
— Простите, — сказала она.
Он ничего не ответил.
Ася пошла к нему. Медленно, стараясь не оглядываться на портрет. Когда проходила мимо, он отступил в сторону, освобождая дорогу, но не посмотрел на нее. Это было хуже, чем если бы он схватил ее за руку или отчитал. Холодное отступление, в котором ей оставляли свободу выйти — и всю тяжесть того, что она сделала.