Она остановилась уже за границей темного коридора.
— Я правда не фотографировала.
— Знаю.
Она резко подняла голову.
— Тогда зачем спросили про телефон?
— Хотел услышать, соврете ли.
— И?
— Не соврали.
— Поздравляю с успешной проверкой.
Он посмотрел на нее. Взгляд был темный, но не ледяной. Усталый.
— Вы тоже проверяли границу.
Это было правдой, и именно поэтому она не сразу нашлась.
— Да, — сказала Ася. — Наверное.
— И как?
— Больно.
— Значит, граница настоящая.
Она сжала пальцы.
— В моем доме границы были только у тех, кто сильнее.
— Здесь тоже не рай.
— Я уже заметила.
— Но если вам говорят “не туда”, иногда причина не в том, что вас считают вещью. Иногда там действительно пропасть.
Ася оглянулась на темный коридор, на портрет, видимый теперь лишь частично.
— Рустам — пропасть?
Дамир долго молчал.
— Для меня — да.
Она кивнула. Горло сжалось.
— Я не хотела…
— Хотели, — перебил он. — Просто не до конца понимали, чего.
Это было жестко. Но не несправедливо.
Ася опустила глаза.
— Отец написал утром. Потом Лариса Аркадьевна. Они требуют фотографии дома, кабинета, бумаг. Говорят о маме, о репутации, о семье. Я ничего не отправила. Телефон оставила в комнате. Пошла сюда сама. Не по их просьбе. Из упрямства. Из страха. Из… не знаю. Наверное, потому что хотела доказать, что все еще сама решаю, куда идти.
Он слушал молча.
Ася вдруг поняла, что оправдывается. И ненавидела это. Но еще сильнее ненавидела мысль, что он будет думать о ней как об отцовском инструменте.
— Я не ваш шпион, — сказала она.
— Пока нет.
— Вы невозможны.
— Зато честен.
— Нет, — она подняла глаза. — Иногда вы просто жестоки и называете это честностью.
Фраза попала. Она увидела. Дамир чуть изменился в лице, и на мгновение перед ней был не Отморозок, не хозяин дома, не мужчина, которого боятся, а человек, который слишком давно использует холод как единственную форму самоконтроля.
— Возможно, — сказал он.
Это признание сбило ее злость.
— Мне не надо, чтобы вы верили мне сразу, — сказала она уже тише. — Я сама себе не до конца верю. У меня отец пишет, и я все еще боюсь ответить неправильно. Мачеха просит фото, и я злюсь, но одновременно думаю: а вдруг, если не сделаю, они что-то сделают с маминым именем. Милана пишет гадости, и я понимаю, что она мерзкая, но все равно где-то внутри слышу: а вдруг она права, вдруг меня здесь выкинут, как только я перестану быть полезной. Это унизительно. Но это есть.
Он смотрел на нее внимательно. Без торжества. Без “я же говорил”. И это позволило ей договорить.
— Я не пришла к портрету Рустама, чтобы предать вас. Я пришла, потому что устала быть человеком, которому все говорят, куда нельзя смотреть. Но, кажется, выбрала не то место.