Она не стала отвечать Милане.
Открыла папку “Поводок” и добавила скриншоты.
Потом достала список и вписала еще несколько строк.
“Лариса просит фото кабинета и бумаг. Отец требует документы. Милана пытается убедить, что Дамир меня выкинет. Я пошла в закрытый коридор сама. Видела портрет Рустама. Он был не похож на чудовище из семейных разговоров. Дамир не выгнал меня из дома. Только из коридора”.
Последняя фраза почему-то заставила ее усмехнуться.
Потом она села за стол и открыла сообщение от Ларисы Аркадьевны. Долго смотрела на него. Наконец набрала ответ:
“Я не буду фотографировать чужой кабинет. Если вы хотите знать, что Дамир собирается делать, спросите его сами”.
Она не отправила сразу. Пальцы дрожали. Это было уже не молчание и не уклонение. Это был отказ. Прямой. Вежливый почти, если не считать сути. Отправить — значит сделать еще один шаг прочь от семьи. Не отправить — оставить себе лазейку.
Ася подумала о портрете Рустама. О маминой фотографии на столе. О том, как легко мертвых используют живые, если те боятся смотреть в правду.
Она нажала “отправить”.
Ответ Ларисы пришел не сразу. Видимо, мачеха сначала показала сообщение отцу или несколько минут выбирала формулировку, которая будет резать тоньше. Наконец экран мигнул:
“Ты очень быстро забыла, кто ты и кому обязана”.
Ася почти ответила: “Я как раз начинаю вспоминать”.
Но не стала.
Потому что некоторые фразы нужно сначала прожить, а уже потом бросать в лицо тем, кто все равно не услышит.
К вечеру дом стал темнее. Дамир не появлялся. Тамара Петровна принесла ужин в комнату, не спрашивая почему Ася не спустилась, только поставила поднос и внимательно посмотрела ей в лицо.
— Ходили? — спросила она.
Ася поняла, что отрицать бессмысленно.
— Да.
— Видели?
— Портрет.
Старая женщина закрыла глаза на секунду, будто коротко помолилась или просто переждала боль.
— Дамир Сергеевич знает?
— Да. Он меня застал.
— Накричал?
— Нет.
— Значит, очень зол.
Ася подняла голову.
— Если не кричит — зол?
— Если кричит, значит, еще надеется, что человек услышит. Если молчит — разговаривает уже с собой. А это хуже.
— Я не хотела сделать больно.
— Знаю. От этого не всегда легче.
Тамара Петровна поправила чашку на подносе.
— Не ходите туда больше без него.
— Вы же понимаете, что после такой фразы хочется пойти еще сильнее?
— Понимаю. Поэтому уточняю: если пойдете без него, берите не нож, а фонарик. Нож там бесполезен.
Ася застыла.
— Там что, правда опасно?
— Там правда. Она опаснее большинства ножей.
И опять ушла, оставив после себя не ответ, а еще одну дверь.
Ночью Ася долго не могла уснуть. Сообщений больше не было. Это было странно: отец, Лариса, Милана будто одновременно замолчали, и в этом молчании чувствовалась не капитуляция, а подготовка. Она лежала в темноте, смотрела на потолок и думала о двух домах. В одном ее знали с детства, но не видели. В другом она прожила сутки, но ее уже слишком много замечали. В одном ее продавали под видом долга. В другом покупку называли грязью. В одном ее учили молчать. В другом предупреждали, что правда ударит. И между этими домами была она — нелюбимая дочь на связи, которая впервые начала выбирать, кому не отвечать.