Ася прочитала примечание три раза.
Изменена.
После смерти.
Кто-то переписал мамину роль. Не просто умолчал. Не просто сократил. Изменил в публичных материалах. Из финансово-проектной группы сделал гуманитарную координаторку. Из человека, который мог видеть сметы, переводы, документы, платежи, сделал красивую женщину с благотворительными программами. Удобную для памяти. Безопасную для следствия. Почти не связанную с бизнесом Лебедевых.
Почти.
Ася медленно закрыла ноутбук.
В комнате стало тесно.
И вместе с этой теснотой вдруг вернулись воспоминания. Не цельные. Кусками. Так бывает, когда долго смотришь на старую ткань и вдруг понимаешь, что узор на ней был всегда, просто ты считал его случайными пятнами.
Ночной звонок. Ей, кажется, было десять. Или одиннадцать. Она проснулась от голоса мамы за стеной. Мама говорила тихо, но быстро. “Нет, я не могу завтра… нет, Виктор не должен… Рустам, это слишком рискованно”. Рустам? Она тогда не знала этого имени, поэтому память могла подставить его теперь, задним числом. Но интонация была настоящей: мамин шепот, в котором было больше страха, чем раздражения.
Другой вечер. Мама стоит у окна в кабинете отца, которого тогда почему-то не было дома. В руке у нее маленькая черная флешка. Ася зашла без стука, хотела показать рисунок. Мама резко обернулась, быстро сжала флешку в кулаке и улыбнулась слишком поспешно. “Аська, не входи сюда, ладно? Это папины документы. Иди к себе, я сейчас приду”. Тогда Ася обиделась, потому что мама редко отсылала ее так резко. Через пять минут мама действительно пришла, легла рядом на кровать и долго гладила ее по волосам, хотя рисунок так и не посмотрела.
Ссора родителей. Поздняя ночь. Дверь в гостиную приоткрыта. Отец говорит: “Ты не понимаешь, кого подставляешь”. Мама отвечает: “Я понимаю, кого спасаю”. Потом звук разбитого стекла. Утром Ларисы еще не было в их жизни — или Ася думала, что не было, — но в доме уже стоял такой холод, что завтрак прошел молча.
И фраза.
Самая странная, самая страшная, которую память хранила, но Ася всегда списывала на детский кошмар. День перед смертью мамы? Нет, может быть, за неделю. Мама сидела на краю ее кровати, пахла жасмином и дождем, потому что вернулась поздно и не успела высушить волосы. Ася полуспала. Мама думала, что она спит. Или хотела, чтобы думала. Наклонилась и сказала почти в волосы:
— Если со мной что-то случится, не верь ему.
Кому — ему?
Тогда Ася решила, что это сон. Потом, после смерти, пыталась вспомнить и не смогла. Отец сказал, что мама в последние дни была уставшей, нервной, говорила странные вещи, потому что переживала из-за фонда, из-за благотворительного отчета, из-за “женских страхов”. Позже Лариса Аркадьевна мягко заметила, что дети часто придумывают последние слова умерших, чтобы не чувствовать пустоты. Ася, маленькая, сломанная горем, поверила не им даже — их уверенности. Если взрослые так спокойно объясняют, значит, наверное, она правда перепутала.