Но теперь эта фраза поднялась из памяти целиком.
Если со мной что-то случится, не верь ему.
Отец? Рустам? Орлов? Кравцов? Кто? В тот момент для маленькой Аси “он” почти наверняка означал отца, потому что рядом не было других мужчин, чей голос мог определять ее мир. Но могла ли мама сказать такое о Викторе Сергеевиче дочери? Могла ли уже тогда знать, что с ней что-то случится? Или боялась не смерти, а того, что после нее отец перепишет историю?
Ася вскочила так резко, что стул отъехал назад и ударился о ковер.
Нужно было что-то делать.
Она схватила телефон и набрала Дамиру: “Позвоните мне”.
Он позвонил через десять секунд.
— Что случилось?
Голос был собранный, резкий. Наверное, он решил, что отец вышел на связь. Или она снова полезла туда, куда нельзя. От этой мысли стало почти смешно, но смеха не было.
— Мама была в финансовой группе фонда, — сказала Ася.
— Да.
— Вы знали?
— Грановский подтвердил только сегодня. Раньше были косвенные данные.
— После смерти ее должность изменили.
— Да.
— Значит, ее вырезали из финансовой части.
— Похоже на то.
— И я вспомнила. — Ася говорила быстро, потому что если остановится, слова могут испугаться сами себя. — Ночные звонки. Флешку. Ссору с отцом. Она сказала: “Если со мной что-то случится, не верь ему”. Я думала, это сон, или мне внушили, что сон. Но это было. Я помню. Дамир, это было.
На другом конце линии стало тихо.
— Анастасия, — сказал он уже медленнее. — Сядьте.
— Я сижу.
— Вы стоите.
Она посмотрела вниз и поняла, что действительно стоит посреди комнаты, с телефоном у уха, сжатыми пальцами и почти не дышит.
— Сядьте, — повторил он.
На этот раз она села на край кровати.
— Я не схожу с ума.
— Я не сказал, что сходите.
— Но это звучит как набор детских обрывков.
— Детские обрывки часто точнее взрослых показаний. Ребенок не понимает смысла, поэтому не успевает подобрать удобную ложь.
Ася закрыла глаза.
— Она сказала “не верь ему”. Я не знаю, кому.
— Мы не будем решать это сейчас.
— Вы опять.
— Да, опять. Потому что если вы сейчас назначите “его” по первому страху, можно ошибиться. Нам нужны подтверждения.
— Мне всегда говорили, что мама не занималась деньгами.
— Теперь знаем, что занималась.
— Отец врал.
— Да.
Слово “да” было коротким и жестким. Оно не утешало. Но не давало расползтись сомнениям.
— Дамир, — сказала она тише. — Если он врал о ее работе, о Ларисе, о фонде… он мог врать и о смерти.
— Да.
Она ждала, что это “да” разрушит ее окончательно. Но оно, странно, только поставило последнюю опору в новую, страшную конструкцию. Да, мог. Теперь можно было не уговаривать себя. Не искать мягкую версию. Не защищать отца из памяти о том, каким он был до Ларисы, до папки, до семейного ужина. Он мог врать. И, возможно, врал.