— Мама говорила о Рустаме. Она сказала: если я услышу, что он был её любовником, не верить. Если услышу, что она предала из-за него, не верить. И потом… — Ася сжала пальцы. — Потом сказала: “Воронцов-младший хотел спасти нас обеих”.
В кабинете не стало звука.
Даже Грановский перестал писать.
Дамир смотрел на неё так, будто не понял. Или понял слишком хорошо.
— Что? — спросил он.
Голос был почти беззвучным.
Ася повторила:
— Рустам хотел спасти мою мать. И меня.
Он не двигался.
Вера медленно опустила взгляд.
Ставицкая не вмешивалась.
— Мама говорила, что он понимал: если она останется в доме, её сделают сумасшедшей или изменницей. Если попытается забрать меня без подготовки, её остановят через меня. Они договорились: сначала вывести документы, потом нас. Значит, Рустам ехал не просто за вторым пакетом. Он пытался организовать выход. Живой выход.
Дамир отвернулся.
Не к окну — к стене, будто окна было слишком мало для того, что поднялось внутри. Он оперся ладонью о край книжного шкафа. Плечи напряглись так, что Ася почти услышала, как в нём ломается старая версия.
Все эти годы он думал: Рустам погиб из-за документов, из-за доверия, из-за того, что не сказал старшему брату вовремя. Теперь выяснялось: младший брат не просто расследовал. Он пытался спасти женщину и ребёнка. Спасти Асю, которую Дамир потом использовал как ключ, потом полюбил, потом потерял доверие. Судьба, если бы она была человеком, получила бы от Тамары Петровны подзатыльник за такую жестокую драматургию.
— Он не был слабым, — сказала Ася тише. — Мама так сказала. Светлым, но не слабым.
Дамир закрыл глаза.
Ему потребовалось несколько секунд. Или минут. Ася не считала. Никто не торопил.
Потом он сказал:
— Он мне не сказал.
В этой фразе не было обвинения к Рустаму. Только старая, страшная детская боль старшего брата, которого не позвали туда, где он мог бы умереть вместо младшего.
— Возможно, потому что знал, что ты сорвёшься, — сказала Ася.
— Да.
— Мама тоже так думала.
Он горько усмехнулся, не оборачиваясь.
— Все хорошо меня знали.
— Не все. И не полностью.
Он повернулся.
В глазах у него была такая боль, что Асе пришлось удержать себя на месте. Не подойти. Не утешать сразу. Не стать снова мостом, по которому он побежит к мёртвому брату. Она пришла как союзник. Без кольца. С границами.
Дамир понял это, кажется. Потому что сделал вдох, выпрямился и вернулся к столу.
Не к ней.
К делу.
Это было его усилие. И она видела его.
— Продолжаем, — сказал он.
Голос был хриплым, но рабочим.
Грановский тихо кивнул.
— Тогда гипотеза: авария Рустама и смерть Елены Андреевны организованы одной группой, но не обязательно по одному сценарию. Рустам устранялся как активный связующий элемент между Еленой, Климовым и Воронцовыми. Елена — как носитель доказательств и потенциальный свидетель. Анастасия Викторовна тогда была рычагом давления, но, вероятно, не целью устранения, потому что ребёнок полезнее живым — для контроля за памятью Елены и возможным наследственным контуром.