Дамир сделал шаг вперед.
Но Ася подняла руку, останавливая его. Не касаясь. Просто жестом.
Он остановился.
И это увидели все.
Ася посмотрела на Ларису Аркадьевну.
— Да. Почувствовала. Не потому что дом мой. А потому что меня здесь хотя бы спрашивают, можно ли войти в комнату. Это уже больше прав, чем вы давали мне в доме отца.
Мачеха не ответила.
— Тамара Петровна, — сказала Ася, не отводя взгляда от Ларисы. — Пожалуйста, проводите гостей.
Старая женщина выпрямилась.
— С удовольствием.
Милана смотрела на Асю так, будто видела ее впервые и никак не могла решить, опасна ли эта новая версия сестры или просто временно обезумела. Потом перевела взгляд на Дамира. И, словно не сумев удержаться, сказала:
— Вы еще пожалеете, что выбрали ее.
Дамир ответил сразу:
— Я ее не выбирал.
У Миланы на лице мелькнула победа.
Ася тоже почувствовала укол — быстрый, старый. Но Дамир продолжил:
— Именно поэтому ваше семейство и ошиблось. Выбор можно было бы просчитать. Анастасию — нет.
Милана замерла.
Дамир посмотрел на нее так, как смотрят на закрытую дверь, за которой больше нет ничего нужного.
— И если вы еще раз попробуете говорить с моей женой как с вещью, которую вам не жалко было отдать, следующий разговор будет уже с Грановским. Он скучнее меня, но намного неприятнее в документах.
Тамара Петровна открыла дверь.
Холодный воздух вошел в холл.
Лариса Аркадьевна застегнула перчатки. Лицо у нее снова стало почти спокойным, но в глазах стояла ярость. Не простая — расчетливая. Она была унижена. В чужом доме. При Дамире. При экономке. При дочери, которую привыкла считать лишней. Это не останется без последствий, Ася понимала. Но впервые последствия не казались причиной отступить.
— Ты пожалеешь, — сказала Лариса тихо, почти беззвучно, только для Аси.
Ася посмотрела на нее и ответила так же тихо:
— В очередь. У нас семейная традиция обещать мне сожаления.
Мачеха вышла.
Милана задержалась на секунду. Взгляд ее скользнул по Дамиру, по холлу, по лестнице, по Асе. В нем была ревность, обида, страх и странное недоумение: как так вышло, что место, которого она избежала, вдруг перестало выглядеть только наказанием? Потом она тоже вышла, почти сорвавшись на ступени, но удержав походку.
Дверь закрылась.
Холл остался в тишине.
Тамара Петровна постояла у двери несколько секунд, потом сказала:
— Наконец-то в доме проветрили Лебедевых.
Ася вдруг рассмеялась.
Коротко, нервно, с облегчением. Смех сорвался сам и тут же почти превратился в дрожь. Она поняла, что все это время держалась на чистом упрямстве. Теперь, когда дверь закрылась, тело вспомнило, что боялось.