Алиана прижала свободную руку к животу. Сердце ударило так сильно, что стало больно дышать.
Ребенок был не один.
Их было трое.
От этой мысли мир на миг стал до странности ясным. Белые стены. Лица старейшин. Рейнар, который смотрит на нее так, будто до него тоже дошло что-то страшное. Леди Илва, побледневшая впервые за весь суд. Карр, слишком быстро потерявший улыбку.
Они не знали.
Никто из них не знал.
— Продолжайте, — жестко сказал Карр.
— Но печать… — начала хранительница.
— Продолжайте.
Рейнар шагнул вперед.
— Нет.
Слово прозвучало тихо, но зал вздрогнул.
Алиана повернула голову.
Он смотрел уже не на нее. На Карра.
— Остановите снятие печати.
Старейшина медленно выпрямился.
— Лорд Моргрейв, решение принято.
— Я сказал, остановите.
По мраморному полу скользнула тень. За спиной Рейнара, там, где еще мгновение назад был только белый камень, проступил огненный силуэт крыльев.
Поздно, подумала Алиана.
Горько. Почти спокойно.
Поздно, мой дракон.
Боль взорвалась в запястье.
Печать треснула.
Белый зал исчез в ослепительном свете.
Алиана не поняла, упала она или мир сам рухнул к ее ногам. Она услышала крик. Кажется, свой. Кажется, Рейнара. А может, дракона, которого слишком долго держали на цепи.
Потом была тьма.
Не мягкая, не спасительная. Глухая, чужая, холодная.
В этой тьме кто-то плакал.
Не вслух. Внутри.
«Не дай им…»
Алиана хотела спросить — кому? Что не дать?
Но голоса не было.
«Детей. Спаси детей».
Потом тьма разошлась, и в нее ворвалась другая жизнь.
Дождь по лобовому стеклу. Свет фар. Резкий визг тормозов. Папка с делом, выскользнувшая из рук. Чей-то крик. Удар. Боль в ребрах. Горячая кровь на губах.
Алена Соколова.
Тридцать два года.
Семейный юрист. Москва. Последнее дело — мать, у которой богатый бывший муж пытался забрать ребенка через купленных экспертов и красивые бумажки.
Алена помнила, как сказала коллеге:
— Самое страшное не когда у женщины нет денег. Самое страшное, когда у мужчины есть связи, а у суда нет совести.
А потом была дорога. Мокрый асфальт. Фары.
И вот теперь — снег.
Она открыла глаза.
Над ней было темное небо. Не московское, не городское, а огромное, чужое, с острыми белыми звездами.
Снег падал на лицо, таял на ресницах и губах. Под щекой был камень. Тело болело так, будто ее протащили по лестнице, а потом бросили у ворот.