Рейнар повернул голову.
— Где?
Алиана не знала как, но чувствовала. Не даром. Не магией. Тем самым материнским страхом, который иногда точнее любого следа.
— Вперед.
Коридор вел к круглой двери без замка. На ней были вырезаны сцепленные руки: мужская и женская. Под ними строка:
«Добровольное согласие хранит мир».
Алиана почти ударила по камню.
— Ложь, — сказал Орен.
Селена подошла к двери.
— Здесь нужна фраза.
— Какая?
Она сглотнула.
— Я согласна забыть свою волю ради мира рода.
Алиана медленно повернулась к ней.
Селена подняла глаза.
— Так учили.
Рейнар сказал:
— Не произносите.
Орен уже доставал печать.
— Попробуем иначе.
Но дверь вдруг открылась сама.
Изнутри донесся плач.
Лея.
Алиана бросилась вперед.
В зале отказов было светло от серебряного огня.
Стены сверху донизу покрывали полки с тонкими лентами, брачными браслетами, детскими метками, листами отказов. В центре стояла каменная чаша, похожая на уменьшенную Первую колыбель, только белая и холодная.
Лея стояла у чаши.
Босая.
В ночном платье.
Вокруг нее — трое людей в серых одеждах Палаты. Их глаза были закрыты. Они держали руки над чашей и шептали:
— Покажи отказ. Покажи правду. Покажи, где мать отпустила.
Лея плакала.
— Я не хочу!
Серебряное пламя рвалось из ее ладоней к полкам, к лентам, к старым отказам.
Алиана крикнула:
— Лея!
Дочь повернулась.
— Мам!
Один из людей Палаты открыл глаза.
— Не прерывать сохранение равновесия.
Рейнар шагнул вперед.
— Отойдите от ребенка.
— Носитель памяти должен открыть архив.
— Она не должна ничего.
— Приказ старше вашей крови.
Рейнар вспыхнул золотом.
Алиана схватила его за руку.
Он замер.
— Не огнем. Здесь все в отказах.
Орен кивнул.
— Сожжем — потеряем доказательства.
Лея плакала сильнее.
— Мам, они хотят, чтобы я смотрела! Там много-много… Я не могу!
Алиана шагнула к ней.
Серые люди подняли руки. Между ней и дочерью вспыхнула белая стена из брачных лент.
— Мать не допущена.
Селена вдруг вышла вперед.
— Я допущена.
Люди Палаты повернулись к ней.
— Подготовленная замена.
— Да, — сказала Селена. — И я отзываю подготовку.
Она сорвала с запястья тонкую серебряную печать, которая еще оставалась после старого обряда, и бросила ее в чашу.