Отчего-то Магнус не сомневался, что эти истории Эйрик не придумал: были и висельник с башмаком, и утопленница с рукавицей. Дети слушали молча, и в скудном освещении неясно было, напуганы они или заворожены ровным голосом рассказчика.
— А кто знает, как следует поступать, если драуг оказался у вас на пороге? — Он поймал взгляд Магнуса и подмигнул ему: — Vigilate et audite, mi mice. Смотри и слушай…
Повинуясь, Магнус прислушался. Теперь звук шагов за окном звучал совершенно отчетливо. Поступь была тяжелой и медлительной, как будто вокруг дома бродил очень старый и больной человек, едва волочивший ноги. Чьи-то когти скребли то по стенам, то по крыше, словно пришелец пытался расковырять дерн или проникнуть внутрь сквозь дымовые щели. Магнус приблизил лицо к окну, за которым мелькнула чья-то тень, но кожа была недостаточно тонкой, чтобы различить силуэт.
Потрескивали в огне сухие водоросли, и от каждой резкой искры Сигрид вздрагивала. Ее губы плотно сжались, а глаза округлились в страхе. Отложив вязание, она прижала к себе одной рукой старшую дочь.
— Это она? Явилась по наши души, спаси нас всемилостивый Господь?
— Не бойся, дитя мое, — обратился к ней Эйрик, склоняясь так близко, что это становилось почти неприличным.
Он заглянул ей в глаза, и от этого взгляда Сигрид обмерла, как ягненок в грозу:
— Она уже здесь.
Он живо провел пальцем женщине по губам, рисуя символ, помешавший ей закричать, когда в дверь кто-то коротко стукнул.
— Мертвые не стучат как живые, — пояснил Эйрик, вставая на ноги и потягиваясь.
Магнус понимал тревогу Сигрид, онемевшей от заклятия. Она вверила свою судьбу и судьбу своих детей двоим юнцам, которые вовсе не походили на великанов, способных победить озверевшего драуга.
Эйрик подошел к двери, прислушиваясь к тому, что творится снаружи. Магнус тоже приблизился, осторожно перешагнув через плетеные игрушки. Рядом с ведром запах мочи сбивал с ног. Эйрик протянул другу белый платок и жестом показал, чтобы тот спрятал его под кофту. Только убедившись, что Магнус проделал это, он одним резким движением распахнул дверь.
На пороге стояла Гюнна. Даже в блеклом свете луны ее невозможно было принять за кого-то другого. Платье на ней было завязано до самой шеи, так что синяки на коже оставались неразличимы, но Магнус так точно помнил их расположение, что мог бы нарисовать, если бы его попросили. Чьи кулаки так искорежили ее плоть, оставалось только гадать, но, похоже, именно в дом этого человека покойница и пришла. Лицо у женщины было застывшим, как полагается мертвецу, но глаза вращались яростно, как у овцы, которую связали и обездвижили перед забоем.