— Теперь ступай и выстирай его как следует, — велел Эйрик, поднимаясь на ноги.
Гюнна осталась сидеть на земле. Потерянная и грустная, она переводила взгляд с чистого конца платка на грязный. Будь она человеком, Магнус решил бы, что женщина вот-вот расплачется. Ему отчего-то стало ее жаль, хотя не далее чем минуту назад Гюнна поклялась извести весь род Корта, начиная с детей. Если бы пасторы не остановили ее, наутро в доме вдовы лежало бы еще девять тел: ведь, погибни дети, Сигрид, без сомнения, тоже наложила бы на себя руки.
Но прямо сейчас Гюнна сидела на пятках, баюкая красивый белый платок, один край которого был испачкан в земле, и подвывала как раненый тюлень. Вид у нее был такой жалкий, словно, кроме этой вещи, ничего у нее на земле не осталось.
— Из-за Корта все мои детки умерли, — прошептала она. — А его дети, значит, ходят по земле и радуются. Как же так, Эйрик из Вохсоуса? Разве это справедливо?
— Совсем не справедливо, — признал Эйрик, отряхиваясь. — Теперь ступай. Тебе предстоит длинный путь.
Магнус так и не понял, как получилось, что возвращались они в утренних сумерках. Так бывает, когда время будто проваливается куда-то: точно идешь себе, идешь по отмели, и вдруг под ногой образуется пропасть. Рассвет выдался скомканный и серый. Всхлипывая и причитая, Гюнна пошла на юг, прижимая к себе белый, грязный с одного края платок. Священники вернулись в дом Сигрид и еще долго успокаивали вдову и ее детей. От испуга женщине даже показалось, что ее старшенькая нечаянно задушила младенца, слишком тесно прижав к себе, но, к счастью, ребенок просто уснул. По просьбе Сигрид пасторы прочитали с ней и детьми молитвы и благословили дом. Эйрик пообещал, что Гюнна больше не вернется, хотя Магнус так и не понял, с чего он так в этом уверен. В конце концов, платок испачкался не сильно: одной стирки будет достаточно, чтобы ткань вновь стала белой. Вслух он этого, конечно, не сказал: не хватало еще встревожить Сигрид, которой и без того досталось.
Наконец измотанные Эйрик и Магнус покинули дом вдовы. Лауга встретила их на пороге с фонарем. Она напряженно всматривалась в рассветную мглу, и лицо у нее окаменело от тревоги. Только при виде пасторов, живых и невредимых, черты молодой женщины смягчились, лоб разгладился. Магнуса тоже затопило чувство радости и облегчения. Ему хотелось подойти и заключить Лаугу в объятия, снова ощутить успокоительное тепло ее тела и летний запах кожи.
— Спасибо за подарок, мастерица, — утомленно улыбнулся Эйрик.
Лауга коротко кивнула: