— Не уходи, — сказал он вдруг.
Не твёрдо. Не как просьба сильного человека, который знает, чего хочет. Почти по-детски. В полубреду, на границе боли и обезболивания. — Не сейчас.
Ася застыла.
Вот оно. То, чего он не позволял себе на крыльце. Не просил тогда, когда она уезжала. Не просил на встрече, где она пришла как союзник. Не просил после ключа от архива. А сейчас, раненый, с ослабленными защитами, попросил. Не “вернись”. Не “будь моей”. Только “не уходи сейчас”.
— Я здесь, — сказала она.
— Потом уйдёшь?
— Потом посмотрим.
— Не хочу.
— Знаю.
— Но надо?
Она усмехнулась сквозь слёзы.
— Даже в полубреду пытаешься быть разумным?
— Плохая привычка.
— Не самая плохая.
Он чуть повернул голову к ней.
— Кольцо…
— Не сейчас.
— Я не прошу.
— Тогда молчи.
— Оно на тумбе.
— Я знаю.
— Не убрал.
— Я поняла.
— Ждёт.
Слёзы снова подступили, но теперь внутри была не только боль. Что-то другое. Тёплое, страшное, ещё не безопасное, но живое.
— Пусть ждёт, — сказала она.
— Хорошо.
— Это согласие?
— Да.
— Учишься.
Он закрыл глаза, но пальцы всё ещё держали её.
Через минуту врач заглянул в палату и сказал, что пациенту нужно отдыхать. Ася посмотрела на врача так, что тот, кажется, мгновенно понял: формально он прав, практически — лучше говорить осторожнее.
— Ещё пять минут, — сказала она.
— Две, — ответил врач.
— Четыре.
— Три.
— Договорились.
Дамир, не открывая глаз, прошептал:
— Торгуешься с врачом.
— У тебя научилась.
— Плохо?
— Эффективно.
Врач ушёл, видимо, решив, что три минуты не стоят войны.
Ася сидела рядом, держала его руку и слушала его дыхание. Оно было ровнее. Живое. В этом дыхании было всё, чего она сейчас хотела от мира. Не победа. Не суд. Не разоблачение Кравцова. Не возвращение кольца. Только чтобы дыхание продолжалось.
Пока ты живой, подумала она, я ещё могу злиться, выбирать, уходить, возвращаться, спорить, прощать или не прощать, говорить “люблю” и отбирать у тебя героические планы смерти. Пока ты живой, у нас есть не исправленное прошлое, но возможное будущее. Пока ты живой, ты не миф, не Отморозок, не чужое предупреждение и не удобный монстр для Кравцова.
Ты просто человек, которого я выбрала.
И которого теперь запрещаю миру забирать.
Когда она вышла из палаты, Ставицкая сразу поднялась.
— Как он?
— Жив. Невыносим. Говорит глупости.
— Значит, стабилен, — сухо сказал Грановский.
Артем, стоявший у окна, впервые за вечер расслабил плечи.
— Он просил что-нибудь?
— Не уходить.
Все трое сделали вид, что не услышали слишком личного.
Не вышло.
Тамара Петровна приехала через сорок минут.
Никто не понял, кто ей сообщил, хотя, вероятно, сообщили все сразу и никто не признался. Она появилась в коридоре с термосом, сумкой еды и таким лицом, будто больница лично виновата в том, что её хозяин решил пролить кровь без предварительного согласования меню.