Дамир открыл глаза не сразу.
Сначала просто шевельнулся, нахмурился, словно даже во сне был недоволен качеством медицинской реальности. Потом взгляд сфокусировался на ней. Не полностью. Обезболивающее делало его глаза темнее, медленнее, уязвимее. Но он узнал.
— Ася, — сказал он хрипло.
Она подошла к кровати.
Медленно. Потому что если пойдёт быстро, то либо расплачется, либо начнёт ругаться прямо с порога.
— Молчи, — сказала она.
Он моргнул.
— Я ещё ничего не сказал.
— Уже сказал моё имя таким тоном, будто собираешься извиняться или геройствовать. Оба варианта запрещены.
Уголок его губ дрогнул.
— Ты злая.
— Я в ярости.
— Из-за ранения?
— Нет, из-за погоды.
Он закрыл глаза на секунду. Кажется, ему было больно смеяться.
— Вера?
— Жива.
— Точно?
— Да. Синяк, разбитая губа, шок, но жива. И уже успела сказать, что ты не сорвался.
— Я почти.
— Знаю.
Он открыл глаза снова.
— Ты остановила.
— Я напомнила.
— Нет. Остановила.
Ася сжала пальцы на спинке стула.
— Дамир.
— Что?
— Если ты сейчас начнёшь делать из меня спасительный фактор, я уйду и пришлю Грановского читать тебе вслух процессуальные возможности твоего ранения.
Он тихо выдохнул.
— Жестоко.
— Я сегодня в настроении.
Она села рядом. Не взяла его за руку сразу. Не потому, что не хотела. Потому что рука с капельницей казалась вдруг слишком реальной, слишком больничной, слишком живой и поэтому страшной. На другой руке виднелись следы крови, которую не до конца отмыли у запястья. Ася смотрела на эти руки и вспоминала: он держал её лицо, отстранял Милану, сжимал край стола, когда говорил правду о подмене, накрывал её пальцы, не требуя ответа. Руки человека, который сначала использовал её как ключ, потом пытался научиться не держать, а быть рядом. И теперь одна из этих рук лежала неподвижно под больничным светом.
— Ты обещал, — сказала она.
— Что?
— Сделать. Не постараться. Жить.
Он смотрел на неё долго.
— Я жив.
— Пока.
Слово вышло само.
Пока.
Как будто всё ещё могло измениться, если она отвернётся. Как будто жизнь была не фактом, а задачей, которую Дамир по своей отвратительной привычке мог решить на свой вкус — рискованно, красиво, неправильно.
Она наклонилась ближе.
— Слушай меня внимательно, Воронцов. Ты не имеешь права умирать. Не сейчас. Не после всего. Не после того, как соврал мне в начале, потом научился говорить правду слишком поздно, потом заставил меня уйти без кольца, потом не стал ломиться за мной, потом дал мне ключ от архива Рустама, потом почти сорвался, но не сорвался. Ты не имеешь права оставить меня вдовой мужчины, который так и не научился нормально извиняться.