Он смотрел на неё с такой странной, мутной от лекарств нежностью, что злиться становилось труднее.
— Я извинялся.
— Плохо.
— Учусь.
— Медленно.
— Но…
— Не смей сейчас использовать фразу Тамары Петровны.
— Хотел.
— Знаю.
Он слабо улыбнулся.
И эта улыбка почти сломала её.
Ася наклонилась ещё ближе, уже не пытаясь удержать голос ровным.
— Я люблю тебя, идиот.
Слова вышли почти злым шепотом.
Не так, как она когда-то представляла признание, если вообще представляла. Не при свечах, не после красивой победы, не в момент нежности, где можно сказать мягко и получить мягкое в ответ. Нет. У больничной койки. В палате, где пахло лекарствами. На фоне капельницы, шва, крови и живого, упрямого, раненого человека, который едва не стал удобным чудовищем для врагов и всё-таки удержался.
— Люблю, — повторила она, потому что первое слово показалось почти неправдоподобным. — И я всё ещё злюсь. И не простила до конца. И кольцо у тебя. И я не возвращаюсь просто потому, что ты ранен. Но я люблю тебя. Поэтому если ты умрёшь, я никогда тебя не прощу. Слышишь?
Дамир закрыл глаза.
Ася испугалась.
— Дамир?
Он открыл их снова, медленно.
— Слышу.
Голос был совсем тихий.
— И?
— Не умру.
— Не “постараюсь”.
— Не умру.
— Хорошо.
Он попытался пошевелить рукой. Той, где не было капельницы. Ася поняла, чего он хочет, и сама вложила пальцы в его ладонь. Осторожно. Словно это он сейчас мог сломаться от её прикосновения.
Но пальцы сжались в ответ.
Слабо. Живо.
— Ты сказала, — прошептал он.
— Не заставляй меня пожалеть.
— Не заставлю.
— Ты под лекарствами, поэтому я не буду требовать достойной реакции.
— Я люблю тебя, — сказал он.
Просто.
Без подготовки, без острых углов, без трупных приложений, без попытки обернуть чувство в защиту. Возможно, именно потому, что был под обезболивающим и не успел построить вокруг слов укрепления. Или потому, что больше не мог не сказать.
Ася замерла.
Он смотрел на неё мутно, устало, но совершенно прямо.
— Сначала неправильно, — продолжил он, и каждое слово давалось тяжело. — Потом поздно. Потом плохо. Но люблю. Не как ключ. Не как долг. Не как доказательство, что жив. Тебя.
Она закрыла глаза, потому что иначе слёзы всё-таки пошли бы сразу.
— Молчи.
— Опять?
— Да. Потому что если ты продолжишь, я начну плакать, а ты решишь, что умираешь драматично, и войдёшь во вкус.
— Не хочу.
— Умирать?
— Чтобы ты плакала.
Она всё-таки заплакала.
Тихо, зло, почти беззвучно. Ненавидя и себя, и его, и Кравцова, и все обстоятельства, при которых первое настоящее “люблю” между ними должно было прозвучать рядом с больничным монитором. Дамир попытался поднять руку выше, но поморщился. Ася сама наклонилась и прижалась лбом к его ладони.