Закусив до боли верхнюю губу, осторожно положила пневмат на консоль и вошла в комнату, ни
черта хорошего от этой встречи не ожидая.
— Как ты вошёл? — буркнула я, пересекая комнату, в которой стоял полумрак, подходя к окну и
распахивая тяжёлые портьеры.
Сноп солнечного света прорезал сумрак. В ярком луче танцевала пыль, но мне было глубоко на
это посрать. Я никого не приглашала, а в моей жизни пыль занимала не самое почётное место, и
борьба с ней никогда не фигурировала в списке моих дел не то что на день, а даже не неделю.
— Ты думаешь, что если ушла, то я теперь не контролирую твою жизнь? — эта уверенность в
когда-то таком любимом голосе сейчас заставила меня скривиться.
— И как? — закатила глаза. — Получается?
— Вполне. — сухо и безапелляционно. — Тебе исполнилось восемнадцать, Стэф.
— Интересная новость. — усмехнувшись, открыла настежь окно и, развернувшись к нему спиной,
упёрлась руками в подоконник.
Окинув взглядом сидящего в кресле мужчину, в очередной раз попыталась найти ответ на
вопрос, который мучал меня последние года три, так это точно. Почему наши отношения пошли по
одному месту, и не просто пошли, а с каждым годом становились всё хуже и хуже.
К сорока одному году отец оставался очень привлекательным мужчиной. Высокий, с шикарной
фигурой, за которой он следил. Являясь ярым поклонником и приверженцем здорового и активного
образа жизни, он по три часа ежедневно проводил в личном спортзале с личным тренером и ещё
час плавал в личном же бассейне. Раз в неделю конный спорт на собственном жеребце Ветре,
занятия альпинизмом и дайвингом, и это при том, что мой отец был истинным, классическим
параноидальным, зацикленным работоголиком и работал по двенадцать-четырнадцать часов в
сутки, будучи уверенным в том, что мир рухнет, если он позволит себе отдохнуть. Он имел
всего две вредных привычки: курил и позволял пропустить вечером бокальчик невероятно
дорогого односолодового виски, который ему доставляли прямиком из Шотландии.
Черные смоляные волосы с единичными серебряными нитями на висках. Рубленные скулы, синие
глаза под тяжёлыми надбровными дугами, от пронзительного взгляда которых иногда становилось
просто дурно и хотелось признаться во всех грехах мира, четко очерченные губы, волевой
подбородок и мощная шея боксёра. Я знала, что в его жизни есть женщины, и их много.
Постоянной любовницы он не имел, во всяком случае я об этом не знала, а вот тел на одну,
максимум пару ночей, было столько, что не каждый арабский шейх похвастается таким
разнообразием. И при всей своей так расписанной по секундам жизни он всё-таки умудрялся
выкроить время, чтобы ещё залезать в мою жизнь и контролировать её. И то, что он сейчас
сидел тут, в моей квартире, говорило о том, что в мою жизнь скоро войдёт очередной писец,
полный и бесповоротный.
— Детство закончилось, Стэф, и тебе пора начать понимать, кто ты. — начал он, буравя меня
тяжёлым взглядом.
— Отлично! — прошипела я. — Мне вот только интересно, в чем это великое предназначение? Как
оно определяется, и кто великий определятор всего этого дерьма?
— Прекрати мне дерзить! — лёд в его голосе просто идеальный показатель того, насколько всё
хреново. — Что у тебя с поступлением?
Та-ак, вступительная речь перед тем, как поставит мат нерадивой дочурке.