И, возможно, люди.
«Возможно» — самое страшное слово в моей ситуации. Это могли быть они. Те, кто ищет. Это
мог быть просто старик-отшельник, который не поймёт, что со мной, или испугается. Но выбора
не было. Лес, холод и те, кто рыскал в темноте с фонарями, оставляли только один путь — к
этому жёлтому квадрату.
Я подползла ближе, прячась в тени полуразрушенного сарая. Домик был маленьким, бревенчатым,
с покосившейся трубой. Сквозь заиндевевшее стекло видно было движение. Чья-то тень мелькнула
внутри. Не резко, не по-военному. Медленно, как бывает у уставших или пожилых людей.
Собрать последние силы. Подняться. Постучать. Или… Или просто рухнуть на порог, и пусть
решают мою судьбу сами. Мой разум, лишённый памяти, работал на чистом инстинкте. Инстинкт
говорил: иди к свету.
Я сделала последний рывок, подтянувшись за скользкое бревно стены. Ноги подкосились, и я
грузно осела у самой двери, прислонившись спиной к холодным доскам. Из груди вырвался не то
стон, не то вздох.
За дверью наступила тишина. Тень внутри замерла. Они услышали.
Потом — скрип половиц. Тяжёлые, шаркающие шаги. Щелчок засова.
Дверь открылась не сразу, а настороженно, на цепочку. В проёме приоткрытой створки
показалось лицо — морщинистое, обветренное, с мутными, но внимательными глазами. Мужчина…
Уже далеко за… Седые волосы, убранные назад, закрывающие серебристыми прядями проплешины,
беззубый рот, ввалившиеся щёки, покрытые такой же серебристой щетиной. Он всматривался в
темноту, потом наклонил голову и посмотрел на меня, сжатую в комок у его ног.
— Батюшки… — хрипло выдохнул он, и цепочка загремела. Дверь распахнулась шире, хлынувшая
волна тепла и запаха печки, варёной картошки и теплого хлеба обожгла моё ледяное лицо. —
Мать честная, и откуда же ты тут взялась, деточка? – он снова поднял голову, вглядываясь в
ночь. — И ведь на столько верст рядом ни души! Как выжила-то в лесу?
Я попыталась что-то сказать, но из горла вылетел лишь булькающий хрип, раздирающий грудь. Я
подняла на него глаза, полные немой мольбы и животного страха. Положив грязную, всю
израненную, покрытую кровавой коркой руку на свой живот, просто закрыла глаза и запрокинула
голову, прислоняясь затылком к стене. Всё… Мне уже всё равно. Тело, достигнув финишной
черты, просто отключалось, опуская тумблер за тумблером. С тихими щелчками: щёлк, щёлк,
щёлк…
Я уже почти теряла сознание, когда почувствовала, как его совершенно не старческие руки
подхватили меня подмышки, поднимая, затягивая внутрь дома.
— Давай, девонька, иди сюда, замерзаешь же совсем, — тихий, чуть дребезжащий голос у самого
уха. Он не испугался грязи, крови, моего дикого вида. Он тянул меня в тепло, через порог, в
крохотную, заставленную старой мебелью и завешанную старыми, побитыми молью красными коврами
комнату. — Лидка! — крикнул он куда-то вглубь дома. — Горячей воды давай, и одеяло! И
самовар! Ставь самовар! Ох… Беда-то какая…
Я оказалась на скрипящей кровати, застланной грубым, но чистым покрывалом. Тепло
обволакивало, от него ломило замёрзшие кости. Старуха, такая же морщинистая и тихая,
появилась с тазом и тряпкой. Их движения были неторопливыми, но уверенными. Они промывали
ссадины, мазали пальцы, которые ломило так, что стало понятно, я всё-таки их отморозила,
обтирали меня уксусом, разведённым со спиртом, даже влили в меня что-то такое, что мне
показалось, что мои глаза сейчас не просто вылезут из орбит, они тупо лопнут. Изнутри так
пахнуло жаром, что я в секунду вспотела, как мышь. Пот тёк с меня, тут же впитываясь в
простыни, которые мгновенно меняли.
Кружка горячего чая с лимоном и имбирём и одуряюще пахнущее варенье. Малиновое!