В темноте, под чёрным, беззвёздным пологом, звуки обретали чудовищную чёткость. Каждый
хруст ветки под ногой отдавался в висках ударом молотка. Каждый шорох замёрзшей, но ещё не
облетевшей листвы заставлял сердце замирать, а потом биться с бешеной силой, гоняя по жилам
ледяную кровь.
Голоса. Они появились внезапно, из ниоткуда. И сразу гулким эхом разнеслись по лесу. Их
было несколько. Мужские. Низкие, отрывистые. Не разговор — перекличка. Слов я не разбирала,
только интонации: напряжённые, сосредоточенные. Они ходили. Не спеша, методично. Прочёсывали
территорию. И с каждым шагом, с каждым новым голосом, сближающимся с другим, петля
сжималась.
Они ищут.
Кто «они»? Кого? Меня?
Паника, холодная и липкая, поднялась от низа живота, сдавила горло. Я зажмурилась, пытаясь
хоть что-то вытащить из пустоты, которая разверзлась в моей голове чёрной дырой. Имя. Хоть
имя. Но вместо него вспыхивали лишь обрывки: запах гари, выстрелы, рёв мотора, чей-то
хриплый крик «Стой!», и… и всепоглощающая, белая от боли вспышка, за которой наступила
темнота. Всё. Точка.
Боль. Она была моим единственным компасом. Она говорила: ты жива. Она же кричала: беги.
Но куда? Ноги не слушались. Тело, избитое, замёрзшее, было тяжёлым, деревянным, оно не
желало меня слушаться от слова совсем. Было такое чувство, что я живая марионетка, с
перерезанными нитями. И я понимаю, что нужно двигаться, но не могу… Нет этих ниточек,
которые меня смогут поднять. Я попыталась приподняться на локте — пронзительная боль в
вывернутом плече заставила меня снова рухнуть на сырую землю, глухо застонав.
Звуки замерли. На мгновение воцарилась звенящая тишина. Они услышали.
— Тут! — голос прозвучал гораздо ближе. Правее. Всего в каких-то десяти метрах.
Адреналин ударил в кровь, горький и острый. Инстинкт, древний и поднимающийся из самого
подсознания, отточенный тысячелетней борьбой всего живого за свою жизнь и за жизнь своего
детёныша, пересилил боль. Я не побежала. Я поползла. Отталкиваясь локтем и коленями, волоча
непослушную, онемевшую половину тела, впиваясь пальцами в замёрзший, ломающийся мох и корни.
Каждое движение было пыткой. Каждый шорох, который я производила, казался мне оглушительным
грохотом.
Свет. Впереди, сквозь частокол стволов, мелькнул жёлтый, неровный свет. Фонарь. Он
выхватывал из тьмы стволы деревьев, кусты, блестящие от влаги. Он шарил, выискивая.
— Вижу следы! — крикнул другой голос, уже слева.