В моих руках тут же появилось помятое, старое, но чистое ведро. Меня вывернуло до боли в
желудке. И ещё раз.
Откинувшись на подушки, я тупо пялилась в потолок, хватая воздух открытым ртом.
— Лидка! Да где ты, колода старая? — Крик над самым ухом, и я поморщилась от тут же
взорвавшей мозг головной боли.
— Да иду я, иду! В курятник ходила. Яиц собрала! Чего горлопанишь?
— Деваха проснулась, выворачивает её, где отвар маковый? И ивовой коры завари. Жар у неё.
— Так я сейчас быстро крутанусь, вот, держи пока маковуху.
Знакомый с детства запах булочек с маком шарахнул в нос. Чуть сладковатый, дурманящий.
Первый глоток тут же принёс онемение, отключающее боль.
Всё стало густым и тягучим, как патока. Чуть горьковатая сладость отвара прилипла к нёбу, к
зубам, но странным образом не вызывала отторжения. Она обволакивала, успокаивала жар,
который пылал под кожей. Боль в теле, острые осколки воспоминаний, ледяной страх — всё это
медленно тонуло в этой тёплой волне. Я сделала последний глоток, и мир поплыл.
Голос старика доносился сквозь вату:
— Как звать-то тебя, дитятко?
Как звать? Мне было и самой это интересно, но сейчас думать об этом — это всё равно что
бегать за кузнечиками со связанными ногами.
Язык стал непослушным, тяжёлым. Я попыталась собрать буквы, но они рассыпались, как песок.
Вместо ответа из горла вырвался тихий, блаженный вздох, и губы сами растянулись в сонной,
беззаботной улыбке. Мне было так легко. Словно вся боль, страх и отчаяние внезапно исчезли,
их как и не было. И та пустота, что была сейчас внутри меня, приносила скорее облегчение, а
не тревогу.
— Ну ладно, — услышала я его старческое, хриплое бормотание где-то над своей головой. —
Будешь пока Машкой. Потом разберёмся.
Как только он произнёс имя Машка, на кровать тут же прыгнула огромная кошка. Я таких,
наверно, никогда не видела. Она была многоцветная, словно сшитая из разных кусков меха:
чёрных, рыжих, белых, палевых, полосатых, серых, персиковых…
Она самым нахальным образом ткнулась мокрым носом мне в ухо, лизнула шершавым языком щёку,
залезла на мой живот, намяла его лапами, свернулась клубком, закрыла глаза и… заурчала, как
трактор.
Потом… Потом было что-то про метель. Про то, что «ни зги не видно» и из дома не выйти. Про
оборванные провода и районную поликлинику за двадцать вёрст. Слова доносились обрывками,
теряя смысл. «Отрезаны от мира»… «Сучьи дети»…
Я пыталась удержаться за эту нить его голоса, но тщетно… Она ускользала, становилась всё
тише. Сознание уплывало в приятную, тёмную пучину. Мне поднесли кружку снова — что-то
другое, ещё более горькое, пахнущее корой и лесом. Я инстинктивно отклонила голову, но
твёрдая, шершавая ладонь легла на мой затылок мягко, но неумолимо.
— Пей, пей, — проговорил его голос уже без вопроса, с тихой, отеческой настойчивостью. —
Ива-матушка жар собьёт. Не мёд она, однако, но и ты не сахарок.
Сознание уплывало, унося с собой остроту боли и липкий страх. Горький отвар ивовой коры
стекал по горлу, обволакивая жар изнутри прохладой. Я сдалась, обмякнув на подушках, и мир
заструился, стал мягким и невесомым.
Голос старика, Афанасия, бубнил где-то рядом, уже не столько для меня, сколько для самого
себя, для тишины, нарушаемой только завыванием ветра в трубе.
— Метель-то, метель метёт, матушка… — вздохнул он, поправляя одеяло у моего подбородка. —
Замело всё начисто. До райцентра у нас тут вёрст двадцать по лесной дороге. Да в такую
круговерть… Самолёт не пролетит, зверь из берлоги не высунется. Самоубийство одно.
Он присел на табурет рядом, скрипя суставами. В его руках появилась кривая самокрутка,
запах дешёвого табака смешался с ароматом сушёных трав.
— Не выберешься теперь, не выберешься, покуда ворогуша не стихнет. Так что, девка, не
крутись, не канителься. Ты у нас в безопасности. Место это… Урочище. На картах старых,
может, и значится ещё где, да и то… Вряд ли. Давно люди тут жили. Теперь — никому не ведомое
место это. Кто знал — те либо померли, либо в город подались. Остались мы со старухой да
дядька Федул, на отшибе. Он… — старик махнул рукой. — Ему уже всё равно. Оглашенный. Ослеп,
оглох. Мир для него — тишина да темнота. Ещё в прошлом месяце, как медведь, в спячку впал.
Теперь ток к марту, глядишь, из дома и выберется. Моя старуха раз в неделю на дорогу
выходит, смотрит. Чтобы дым из печки шёл, и всё. Так что не побеспокоит.
Он затянулся, выпустив струйку дыма в слабый свет керосиновой лампы.