— Когда она сбежала от них, — продолжал я, давя на больное, — от этого «тихого» Арса, они
поняли, что контроль теряется. Что их идеальная пешка вышла из игры. А потом она появилась у
меня. И это стало для них красной тряпкой. Я стал для них спусковым крючком, той самой
переменной, которая могла не просто нарушить их планы, а обрушить всю сеть, всю систему.
— Дневник, — прошептал Зимин. — Они думали, что он у меня. Или что я знаю, где он. И
планировали использовать Стэф, чтобы давить на меня. А когда не вышло…
— Они начали паниковать, — завершил я мысль. — Потому что дневник, судя по всему,
действительно нашелся. И не у тебя. И они не знают, где он. Но знают, что он в игре. А
значит, их многолетняя сеть, их крыша на самом верху — под угрозой. Они будут метаться. И
будут опасны, как раненый зверь.
Я отвернулся от окна, лицом к нему. Теперь он был не враг, не монстр. Он был таким же
сломленным солдатом в этой войне, как и я. Только его война длилась двадцать лет.
— Они не просто хотели получить доступ к дневнику через неё или через тебя, — тихо сказал
я. — Они хотели навсегда привязать тебя к себе. Сделать тебя соучастником. Твоя дочь — под
их фамилией. Твой бизнес — на их деньгах. Ты — в вечном долгу и в вечном страхе. И если бы
дневник действительно был у тебя, ты бы его отдал. Ради её безопасности. Ради иллюзии
спокойствия. И как только они его бы получили… Вы стали бы не нужны. Ты понимаешь, о чём я?
Зимин кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Его поза, сгорбленная, сломленная, говорила
красноречивее любых слов.
— Где они сейчас? — спросил я, и мой голос прозвучал чужим, ровным, как лезвие.
— Марк… — Зимин сглотнул. — Марк, наверное, в своем доме в Садах Менендорфа. После
провала в ЗАГСе он залёг на дно. Охрану удвоил, наверное. А Арсений… Тут я ничего не могу
сказать. Он слишком непредсказуемый. У него была истерика. Марк хотел отправить его за
границу, но… Я не уверен. Может, он ещё здесь. Главное, лишь бы не с моей девочкой.
— Значит, Марк — наша цель, — сказал я. — Он связующее звено. Он знает имена. Он знает,
кто наверху. Он — ключ к их крыше.
— Ты собираешься его взять? — в голосе Зимина прозвучал страх. Не за себя. За дочь. — Это
самоубийство. Его охрана… Ты даже не успеешь ничего сделать, как он…
— Не я один, — перебил я. — У меня есть свои люди. И у нас есть кое-что, чего у них нет.