— Нет… — прошептал он. — Не может быть… Он бы сказал…
— Сказал? — Я горько усмехнулся. — Кому? Тебе, который был влюблён в свою жену и верил
каждому её слову? Тебе, которого уже, скорее всего, тоже обработали так, чтобы ты видел
врага в нём? Я не знаю, что случилось и кто сдал отца. Почему всё произошло так, как
произошло. Скорее всего, его сдал кто-то из тех, кому он доверял. Наши. Или… — В голове
щёлкнула новая, отвратительная догадка. — Или те, кто внутри наших, кто был в доле с сетью.
Кто крышевал поставки. Его ликвидировали, как отработанный материал. Потому что он слишком
много узнал. И о врагах, и о «друзьях». А семью… семью убрали, чтобы замести следы. Чтобы
не оставить свидетелей, и чтобы никто не узнал правды. А самое главное — я поднял на него
глаза. Чтобы обвинить в этом тебя. Ты был слишком удобен. Конфликт интересов, деление
бизнеса между двумя партнёрами по самой простой схеме: физическое уничтожение конкурента.
Так просто.
В кабинете стало тихо настолько, что слышно было, как за окном падает редкий снег. Зимин
стоял, опираясь на стол, его лицо было серым.
— Значит… Всё… Всё, что я делал… Вся моя ненависть к нему… Отталкивание Стэф…
— Было частью их плана, — безжалостно закончил я. — Они сделали тебя своим непреднамеренным
агентом. Ты ломал свою дочь, думая, что защищаешь. А на самом деле ты выполнял их задачу —
держать её подальше от правды. Изолировать. А когда она сбежала ко мне… они начали
паниковать. Во-первых, потому что узнали, что я живой, а во-вторых… потому что я, капитан
внешней разведки, мог начать копать там, где не нужно, имея возможности и доступ к
информации. И рано или поздно я бы докопался. Дневник… Они думали, он у тебя. А он,
наверное, всё это время был у Стэф. В её старых вещах. Поэтому она была нужна им. Поэтому
они заставляли тебя выдать её замуж… Чтобы иметь возможность находится в твоём доме вполне
себе на законных основаниях и методично его искать, как и все записи матери Стэф. Или
использовать её как рычаг, или как источник информации. Да вот только она нашла его совсем
недавно, в старом охотничьем домике. Случайно. И сейчас… сейчас они бьются в истерике,
потому что понимают — ключ к их уничтожению где-то рядом. И они готовы сжечь всё дотла, лишь
бы его найти.
Я подошёл к окну, глядя на спящий, заснеженный парк. Теперь картина была полной.
Чудовищной, но цельной.
— Мы не пешки, Зимин, — сказал я, не оборачиваясь. — Мы мишени. Последние живые свидетели.
И единственные, кто может эту игру закончить. Но для этого нужно не прятаться. Нужно сделать
то, чего они больше всего боятся. Вытащить всё на свет. Взорвать эту бомбу, которую твоя
жена и мой отец заложили двадцать лет назад.
Сзади послышался тихий, надтреснутый звук. Зимин плакал. Впервые за много лет. Не от
жалости к себе. От осознания всей чудовищной лжи, в которой он прожил половину жизни. От
страшной истины, что он практически потерял свою дочь, всю жизнь лишая себя и её друг друга.
— Что… Что нам делать? — спросил он, и в его голосе была не прежняя надменность, а
растерянность сломленного человека. — Я так виноват. Виноват перед ней. И если я не смогу…
Если уже слишком поздно, я себя…
— Не смей даже думать об этом! — прошипел я, сжимая кулаки, упираясь ими в подоконник,
сжимая зубы, понимая, что даже мысли не могу допустить, чтобы с нею хоть что-то случилось. —
Мы вытащим её оттуда. Главное сейчас — всё сделать правильно. Чётко и быстро, чтобы они не
успели ничего предпринять. Что ты вообще знаешь об этих Сидорчуках?
…Я стоял у окна, пытаясь успокоиться. Включая логику: пока дневники у нас, моя девочка в
безопасности. Но это, блядь, не успокаивало от слова совсем, а лишь разгоняло ярость ещё
больше. Зимин сидел в кресле, его силуэт сливался с темнотой, только слабый отсвет снега за
окном выхватывал острые скулы и пустые глаза.
— Марк Сидорчук, — начал он тихим, хриплым голосом, в котором не было уже привычной стали,
а были только усталость и бессилие. — Он появился… после похорон Гали, если не ошибаюсь,
где-то месяца через три. Я тогда пытался целиком уйти в работу, чтобы не думать, чтобы
забыть, вёл переговоры по экспорту угля в Польшу. Это было тяжело, сплошное безумие и бег по
кругу, везде барьеры, взятки, угрозы. И вдруг… он. Подошёл сам в ресторане при гостинице.
Уверенный, в дорогом костюме, с улыбкой и ледяным взглядом. Я уже и не помню, с чего начался
наш разговор, но уж очень быстро он перешёл в деловое русло. О своих проблемах я даже не
говорил, он коснулся их сам, словно невзначай. Предложил помощь. «Решим вопросы», — сказал.
И… решил. За неделю. Там, где я бился месяцами, у него был всего лишь один звонок — и все
барьеры рухнули.
Зимин нервно потянулся к бутылке, но не налил, просто обхватил горлышко пальцами.