— Потом начались странности. Галя… исчезала. На три дня, на неделю. Говорила, что к
подруге, на курсы. А однажды исчез и Володя. Вместе с ней. Я… я подумал, что они меня
предают. Что у них роман. — Зимин горько усмехнулся. — Боже, как я потом молился, чтобы это
был просто роман. Просто измена. Лучше бы так.
Он повернулся ко мне, и в полутьме его лицо было страшной маской.
— Твой отец, Соболев, был западным агентом. Его завербовали в Чечне. Уже там он начал
работать на западную разведку. Он и деньги на разрез дал не свои. И разрешения наши пробивал
не своими связями. Он был связным. А потом… он втянул туда мою жену. Галину. Она была
умна, невероятно умна, но… Амбициозная идеалистка. Ей нашептали сказку про «великое дело»,
про «возрождение». И она клюнула. Они оба работали на одну контору. Исчезали вместе на
задания. А я, дурак, ревновал ее к нему, как к любовнику!
Он с силой поставил бокал, едва не разбив его.
— А потом… потом в 2007-м на шахте номер 17 нашли уран. — Он посмотрел на меня. — Ты же
знаешь, какая это была шахта?
Я кивнул. Медленно, тяжело. Ту самую, чей номер упоминала Стеф. Я вообще забыл на хер про
последнюю тетрадь. Сейчас только Стефка была для меня важна. Найти её. А всё остальное
потом. И вот сейчас этот дневник всплыл опять.
— Не просто нашли, — прошипел Зимин. — Его там было… как грязи. И пошли поставки. В обход
всего. За границу. Через черные схемы, через порты, о которых никто не знал. А моя жена…
моя Галя… она вела учет. Дневники. У нее были все цифры, все маршруты, все имена
агентов-приемщиков. Весь конвейер. Весь этот чертов ад. Она думала, что контролирует
ситуацию. Что это ее козырь. Ее страховка. Она тогда была уже беременна Стэф.
Он закашлялся, долго, надрывно, вытирая рот тыльной стороной ладони.
— Я говорил твоему отцу: «Володя, сворачивай всё. Это добром не кончится». А он смотрел на
меня пустыми глазами и говорил: «Не могу, Арс. Я уже не могу. Они держат за горло». За кого?
Думаю, теперь понятно. — Зимин тяжело перевел дух. — В тот вечер мы с ним крепко повздорили.
Впервые за десять лет я его ударил. Он не ответил. Просто ушел. А утром… утром мне
позвонили и сказали, что его семью нашли в доме… всю. Расстрелянную. Искали что-то. Я
понял сразу. Искали дневники Гали. Но у Соболева их не было. Он не знал, где они, и за это
заплатил кровью. Твоей в том числе.
В кабинете стояла гробовая тишина. Я чувствовал, как стучит в висках. Как будто чья-то
тяжелая, окровавленная рука сжимала мое сердце.
— Я закрыл шахту номер 17. Фиктивно. Уехал из страны на три года. Думал, сбил их со следа.
Дурак. Я просто отсрочил неизбежное. Когда вернулся — всё продолжилось. Только тише, хитрее.
А потом… в 2015-м. На другой шахте нашли литий. Месторождение мирового масштаба. И
тогда… тогда угрозами уже не обошлось.
Он поднял на меня глаза. В них не было ни страха, ни ненависти. Только пустота выжженной
земли.
— Начались смерти. Инженеры. Геологи. Люди, которые знали слишком много. Меня предупредили:
если попробую остановить — доберутся до моей семьи. Я держался из последних сил. И тогда
они… — Он замолчал, сжимая бокал побелевшими пальцами. — Они убили Галю, подстроив аварию
на дороге, в которой должны были погибнуть все. Я остался один с маленькой Стэфкой на руках,
снова с угрозами, и я… я сломался. Решил, что единственный способ ее спасти — сделать так,
чтобы она стала для них никем. Я знал, что они следят за мной, я не мог никому доверять,
любой мог оказаться их человеком. И тогда я решил оттолкнуть её, чтобы они считали девочку
пустым местом, испорченной дочерью неудачника. Я стал тем монстром, которого она
возненавидела. Я не замечал её, ломал, унижал… Чтобы они видели, что она для меня — ничто.
Чтобы не воспринимали ее как рычаг давления или как наследницу… наследницу этих проклятых
дневников.
Он замолчал, беззвучно шевеля губами, словно пытаясь выговорить что-то, что застряло в
горле комом.
— А дневники… дневники Гали всё это время были у меня. Кроме одного, самого главного.
Ключа к шифру, который жена где-то спрятала. Я перевернул весь дом, но так и не нашёл его, а
Стэф… — Он улыбнулся. — Она нашла. Моя маленькая девочка нашла его. Я так и не понял где.
Я пытался их расшифровать. Думал, если пойму, что там, найду против них оружие. Но шифр…
сколько я ни бился, всё в пустую. Он оказался слишком сложным, или должен быть другой ключ к
нему. А теперь… теперь они знают, что дневники у меня. Или уже у тебя. И они не
остановятся. Пока не получат их. И не сотрут всех, кто хоть что-то знает. Нас всех, Соболев.
Стэф. Ее ребенка. Мою… мою последнюю ниточку к той жизни, где я еще был человеком, а не
этой загнанной тварью.
Он откинулся в кресле, закрыв лицо руками. Его плечи содрогнулись, тяжело, резко, но слез
не было. Видимо, все они давно уже выплаканы. Осталась только эта леденящая, беспросветная
ясность. Мы все были пешками в игре, которая началась двадцать лет назад. И теперь эта игра
требовала окончательной расплаты и ещё одной важной детали, о которой Зимин не знал.
В темноте кабинета повисло тяжёлое, густое молчание. Я ждал, когда слова Зимина
растворятся, осядут, перестанут жечь изнутри. Но они лишь затвердели, превратившись в
ледяную глыбу в груди.
«Мой отец — шпион. Продал страну. Погубил свою семью».