Это било по самым основам, по тому, что я о себе знал. Солдат. Патриот. Сын… Но, как я ни
старался, что-то не складывалось. Слишком много несостыковок. Херня какая-то. И всё вроде
как прозрачно, но муть… Которую хотелось смахнуть с лица, как паутину.
И тут внутри что-то щёлкнуло. Не столько догадка, сколько… память. Обрывки. Его странные
отъезды, когда я был маленьким. Не детали командировок, а совершенно другое. Его молчание,
когда он выходил из кабинета, после долгих телефонных разговоров, заканчивающихся иногда
далеко за полночь. Его глаза — не виноватые, а… усталые до смерти. И его последний, самый
главный урок, который он вбил в меня, уже почти подростка, перед своей гибелью: «Дан, в
нашем мире правда всегда на три метра под ложью. Ищи. Всегда ищи глубже».
Подняв голову, я посмотрел на мужчину, сидящего в кресле, на того, кого ненавидел всю свою
жизнь, считая, что именно он виновен в смерти моих родителей, на его сломанную фигуру, и
вдруг увидел не жертву, не предателя, а ещё одного заблудившегося в кровавой, чужой игре.
— Всё не так, — мои слова прозвучали тихо, но с такой железной уверенностью, что Зимин
вздрогнул и открыл лицо. — Ты всё перевернул с ног на голову, Зимин. Всё было совсем не так.
Он уставился на меня, не понимая.
— О чем ты?
— Мой отец не работал на западные спецслужбы, — медленно, выговаривая каждое слово,
проговорил я. — Он был агентом внешней разведки. Нашей внешней разведки. С самого начала.
Его не завербовали в Чечне. Его туда внедрили. Чтобы выйти на сеть, которая уже работала по
выкачиванию стратегических ресурсов и передаче секретных сведений. Внедрили в сеть,
работающую уже давно, одну из самых мощных и разветвлённых, агенты которой сидели так
высоко, что утечка информации уже шла с самого верха, чаще всего из кабинетов за красным
забором. И именно эту сеть и курировали как раз оттуда, с запада, вливая такое бабло, что…
Зимин замер, его дыхание стало частым и поверхностным.
— А вот твоя жена… — продолжал я, чувствуя, как из глубин памяти всплывают обрывки
разговоров отца по ночам, которые я слышал, проходя мимо его кабинета, непонятные и частые
отлучки, после которых мать замыкалась в себе, становясь тенью, двигаясь от окна к окну. Да
и сама логика всего этого, она открывала совершенно другую картину, не ту, что мне сейчас
нарисовал Зимин. — Галя была их агентом. Идеалисткой, патриоткой, как ты и сказал. Только
патриоткой не нашей страны. Ей промыли мозги сказками о «цивилизованном мире» и «гнилом
востоке» ещё в Германии, до того, как её отца перевели обратно в Россию из дипкорпуса. Она
искренне верила, что служит великому делу. И она, она попыталась перевербовать моего отца,
которого знала с самого детства. А потом и тебя, чтобы получить возможность отслеживать всё,
что будет происходить, и получить доступ — к деньгам, к связям. Только тогда отец, судя по
всему, получил приказ стать двойным агентом. Его задачей было втереться в доверие, войти в
сеть и стать её частью и перевербовать уже Галю, сделав её таким же двойным агентом.
Работать уже на нас.
Я видел, как в глазах Зимина медленно, с трудом рождается новая картина мира. Ужасная, но
иная.
— Деньги на разрез… Это были не их деньги, Зимин. Это были деньги разведки. Чтобы
легализовать отца в той среде. Чтобы дать ему доступ ко всему. А когда нашли Уран… Это был
не его провал. Это был его успех. Он вышел на самую суть сети. На канал утечки. Потому что
они сами его нашли. И он вёл свою игру. Двойную. Тройную, чёрт возьми. А Галя… — Я сделал
паузу. — Галя, наверное, действительно пыталась вести дневник как страховку. Только не от
него. От своих первых хозяев. Или, может, она уже колебалась. Работала на двух господ. И
дневник… Этот чёртов дневник… Это был не просто учёт. Это был ключ. Криптографический
ключ к расшифровке всей их агентурной сети. И для нас, и для них.
Зимин встал. Его кресло с грохотом отъехало назад.