— А я, как ты понимаешь, уже не гость. Я твой апостол Пётр. Так что, — Подойдя к столу, сел
в кресло напротив. — Хочешь в рай? Готов отпустить все твои грехи, Зимин.
— Зачем она тебе?
— Я люблю её.
— Любишь… — Хмыкнул он, открывая ящик стола, доставая оттуда второй бокал и разливая виски.
— Что она ей дала, твоя любовь? — Взяв один из тамблеров, он вытянул руку, протягивая его
мне.
— А твоя? Что твоя любовь ей дала? — Взяв бокал, обхватил его руками, вглядываясь в его
лицо. — Чувство одиночества и ненужности? Она бежала из дома не оглядываясь? Ты хоть раз
сказал ей, что любишь её? Хоть раз за, сука, последние десять лет? Ты хоть раз дал её
понять, что гордишься тем, какая она невероятная? Она так хотела, чтобы её любили…
— И ты ей это дал… — Усмехнулся он.
— Да, я ей это дал. Дал, как мужчина, но ей нужен не только тот, кто обнимает её по ночам,
ей нужен отец! Отец, сукин ты сын! — Я уже кричал, пытаясь до него достучаться, пытаясь
вытащить из себя всю злость, страх. Это долбанное чувство беспомощности, которое
выметеливало меня в хлам, как тогда. Когда в последнюю секунду моя рука дрогнула, и вся
обойма пролетела мимо его головы в каком-то сантиметре, лишь чуть цапанув ухо, когда Киря
пытался выхватить из руки ствол.
— Я не мог… — Сделав глоток, он вытянул сигарету из пачки, лежащей перед ним, и, щёлкнув
зажигалкой, затянулся. — Они не должны были догадаться ни о чём, я думал, что спасу её, что
она не как Галя…
Вот оно. Вот то, что мне нужно. Опрокинув в себя стакан, со стуком поставил его на стол,
сцепляя руки, вперив в него выжидательный взгляд.
— Рассказывай. Рассказывай всё! — Прошипел я, понимая, что без этой исповеди мы дальше тупо
никуда не двинемся.
Дневники Зиминой. Сплошная абракадабра. Дешифровщики бились вторую неделю и глухо, все
шифры мимо. Набор букв, цифр и символов. Но ведь зачем-то он им всем нужен. Если ради него
готовы убивать и убивали двадцать лет, значит, это не просто важно. Это бомба, которая может
рвануть так, что мало никому не покажется.
Зимин долго молчал, глядя в темноту. Потом начал говорить, и голос его был сухим, он
ломался, уходя то в хрип, то в шёпот.
— 1998-й год. МГИМО. Я учился уже на третьем курсе, Володька уже восстановился. Он тогда
только вернулся из Чечни. А потом в середине года на курс пришла Галя Звенигородцева. Она
была… не отсюда. Приехала из Германии с отцом-дипломатом. Умная, холодная, с глазами,
которые видели тебя насквозь. Я влюбился сразу, как обжегся. Володьку она уже знала. Их
семьи дружили. Я этого не знал и ревновал её жутко, пока твой отец не начистил мне морду,
сказав, что если я и дальше буду придурком, то потеряю её. Уже к окончанию универа мы с
Галей поженились. Я был на седьмом небе от счастья и тогда ещё ничего не замечал. Хотя
потом, много позже, я понял, что уже тогда…
Он налил еще виски, рука не дрожала, но в темноте было слышно, как стучит о край бокала
стекло.
— Всё было понятно, но я, слепец, ничего не видел. Я был в наших грандиозных,
наполеоновских планах, для реализации которых не хватало всего лишь… — Он ухмыльнулся. Его
глаза заволокло туманом. Он был сейчас не здесь, он был там, в том далёком 2001 году. —
Деньги, именно они нам были нужны, как воздух. У нас была идея — угольный разрез в Кузбассе,
дышащий на ладан. Но Володя сказал: «Деньги будут». И они появились. Из ниоткуда. И не
просто деньги. Все разрешения, все бумаги… всё летело со скоростью света, не было времени
остановиться и просто продумать. Я был счастлив, искренне считая, что мы просто гении.
Глупец.
Он сделал глоток, поморщился, будто пил не виски, а уксус.