Они стояли там. Анна и Соня. Моя жена и моя дочь. На улице стояла ранняя весна. Тот самый мерзкий, обманчивый март, когда снег уже превратился в черную, токсичную жижу, а ледяной ветер, пронизывающий до костей, гуляет по дворам, забираясь под любую одежду. В такую погоду нормальные люди носят непродуваемые куртки, теплые шарфы и высокие ботинки на толстой подошве.
Мой взгляд просканировал их одежду. На Анне была тонкая, стеганая курточка из дешевого нейлона неопределенного серо-синего цвета. Ткань на локтях лоснилась от старости, а в местах швов торчали тонкие нитки вылезшего синтепона. Эта куртка годилась для прохладного летнего вечера, но никак не для мартовской слякоти. Вместо теплой шапки на голове был намотан тонкий акриловый платок, из-под которого выбивались пряди тусклых, давно не видевших хорошего шампуня русых волос. На ногах — осенние ботинки из искусственной кожи, покрытые разводами от уличных реагентов.
Соня, маленькая, худенькая девочка пяти, была одета не лучше. Ее розовая курточка была явно куплена на вырост еще пару лет назад, а теперь, наоборот, стала мала. Рукава едва доходили до запястий, обнажая тонкие, покрасневшие от холода детские ручки в дешевых, скатавшихся шерстяных варежках. На ногах ребенка были надеты обычные резиновые сапоги. Нос и щеки пылали нездоровым румянцем. Она безостановочно дрожала, переминаясь с ноги на ногу.
Они обе окоченели. Промерзли, гуляя по этому чертовому холоду только ради того, чтобы не находиться в квартире, пока «хозяин» изволит отсыпаться после попойки.
Я стоял в пяти метрах от них, чувствуя, как пачки пятитысячных купюр жгут мне бедра сквозь ткань штанов. В сейфе за стеной лежали миллионы. А моя дочь носила резиновые сапоги в минус два, потому что ее отец-ублюдок копил на новые часы.
Но одежда была лишь фоном. Самым страшным была их реакция на мое появление. Мой выход из кабинета был для них внеплановым. По графику монстр должен был спать минимум до обеда.
Когда наши взгляды встретились, в коридоре развернулась настоящая, детализированная анатомия страха. Я, привыкший к тому, что люди смотрят на меня с уважением, заискиванием или деловой настороженностью, впервые в жизни увидел, как выглядит человек, ожидающий смерти.
Это не было похоже на испуг из кинофильмов, где героини кричат и театрально прижимают руки к груди. Настоящий, хронический, вбитый под корку страх выглядит иначе. Он тихий, парализующий.
Анна замерла в той самой позе, в которой ее застал скрип двери — наклонившись, чтобы расстегнуть молнию на сапоге дочери. Увидев меня, она не выпрямилась. Сработал инстинкт: стать меньше, незаметнее.