Ее плечи мгновенно взлетели вверх, спина сгорбилась. Пальцы, красные от холода, с силой впились в пластиковый пакет из дешевого супермаркета. Сквозь полупрозрачный пластик пакета я увидел сиротливую буханку серого хлеба и сетку с грязной, мелкой картошкой.
Но самое жуткое творилось с ее лицом. Глаза, огромные, неестественно расширенные, лихорадочно метнулись к моему лицу, на долю секунды встретились с моим взглядом, и тут же, словно обжегшись, уткнулись в пол. Смотреть в глаза тирану — значит бросать ему вызов. Она это усвоила. Перестала дышать. Я видел, как напряглись ее мышцы. Она ждала. Ждала криков, летящего в голову ботинка или удара наотмашь.
Соня отреагировала иначе, но от этого мне стало еще тошнее. Ребенок не заплакал. Дети, растущие в нормальных семьях, при испуге плачут, потому что знают: на плач придут взрослые и защитят. Соня знала другое: за плач в этом доме бывает плохо.
Девочка с поразительной, отработанной до автоматизма грацией маленького зверька, бесшумно скользнула за спину матери. Я увидел лишь мелькнувший розовый капюшон. Она вжалась в худые ноги Анны, превратившись в тень. Из-за края материнской куртки показались две крошечные ручки в серых варежках, которые мертвой хваткой вцепились в ткань.
Она пряталась от меня. От своего родного отца. Пряталась так, словно в коридор вышел людоед. Я стоял, пригвожденный к месту этим зрелищем. В моей голове бились сотни мыслей, планов и стратегий. Я хотел шагнуть к ним. Хотел сказать, чтобы они не боялись. Хотел снять с них эти жалкие, мокрые куртки, усадить на кухне, включить горячую воду, заварить чай. Хотел выпотрошить свои карманы прямо на этот грязный коврик, отдать им все.
Но я был Максимом. Был в его теле. На мне была его помятая черная рубаха. От меня за версту разило вчерашним перегаром. На руках краснели сбитые костяшки.
Любое мое движение в их сторону будет расценено не как помощь, а как атака. Если я сделаю шаг, Анна закроет собой ребенка и приготовится к боли. Если я протяну руку — она упадет на колени.
Это был тупик. Ловушка, из которой не было быстрого выхода. Психику, которую ломали годами, невозможно починить одной улыбкой и пачкой денег.
Тишина в коридоре становилась невыносимой. Анна начала дрожать от подступающего адреналина. Но даже так она продолжала закрывать собой дочь, готовая ко всему.
Мне нужно было разрядить обстановку. Нужно было дать им сигнал, что сейчас, в эту секунду, им ничего не угрожает. Я попытался включить свой самый мягкий, самый дипломатичный тон, которым обычно успокаивал запаниковавших акционеров. Приоткрыл рот, чтобы сказать простое, человеческое «Привет».