— Без излишеств. Без открытой спины. И без корсетов, в которых невозможно дышать. Платье должно быть в первую очередь удобным для нее.
Хозяйка моргнула.
— Разумеется…
Я тоже моргнула.
Он что… Он сейчас выбирал наряд так, будто думал о том, смогу ли я в нём сделать полный вдох. Не о том, как я буду смотреться в зале рядом с ним. Не о том, что скажут гости, охочие до сплетен. А о том, не задохнусь ли я? Будет ли мне удобно в нем?
От этой мысли внутри что-то странно дрогнуло. Тихо. Будто ледяная корка треснула, обнажив живое.
— И никаких белых цветов. Никаких лилий. Даже в узоре, — вдруг добавил Моравиа.
Я резко подняла на него взгляд. Он не смотрел на меня. Его профиль был высечен из камня, но я поняла.
Он запомнил.
Белые лилии. Сладкий, удушающий запах. Цикл, в котором подарок всегда следовал за болью.
Боги…
Что-то болезненно сжалось под рёбрами. Так сильно, что лёгкие отказались расширяться. Мне вдруг захотелось коснуться его руки. Просто чтобы убедиться, что он действительно здесь.
— Госпожа? — осторожно позвала хозяйка, уже держа в руках несколько свёртков ткани.
Я вздрогнула.
— Простите…
— Пройдёмте в примерочную? — предложила она, указывая на арку, задёрнутую тяжёлым бархатом.
Примерочная.
Перед глазами вспыхнули воспоминания, острые, как осколки стекла: пальцы служанок Соулкенов, дёргающие шёлк; зеркало, отражающее бледное лицо с запавшими глазами; голос Фландра, мягкий, но неумолимый: «Терпи. Жена графа должна выглядеть достойно. Не сутулься. Дыши ровно. Ещё туже. Ещё! Что ж она как корова!».
Генерал подошёл ближе. Не вплотную. Но достаточно, чтобы я почувствовала тепло его фигуры, услышала ровное, глубокое дыхание.
— Львина.
Тихо.
Очень тихо.
Только для меня. И его рука скользнула по моему плечу. Но медленно, словно он погладил меня.
— Это просто платье, — произнёс он очень тихо.
Нет. Это не платье. Это наказание. Испытание. Вечная мука и дотошный взгляд мужа, который наряжает куклу, забывая, что перед ним живой человек.
Наверное, что-то отразилось у меня на лице. Потому что его взгляд вдруг стал тяжелее. Темнее. Зрачки на долю секунды сузились, прежде чем снова округлиться.
Он понял.
Боги… Он опять понял. Без слов. Без объяснений. Просто увидел трещину и встал между ней и миром.
— Никто тебя здесь не тронет, — припечатал Моравиа.
Очень спокойно. Очень твёрдо.
У меня дрогнули пальцы. Не от холода. От внезапного, пугающего осознания: он не защищал меня от врагов. Сейчас он защищал меня от самой паники.
Хозяйка переводила взгляд с меня на генерала с выражением абсолютного, неподдельного потрясения. Потому что генерал Анкей Моравиа, человек, чьё имя заставляло замолкать офицеров и бледнеть аристократов, сейчас говорил с перепуганной девушкой так, будто собирался лично объявить войну любому, кто заставит её вздрогнуть ещё раз.