По щекам снова хлынул жар. Боги. Какой стыд. Эта ложь, слетевшая с губ генерала, мгновенно объяснила ситуацию служанкам и хозяйке. Они посмотрели на меня с уважением.
Меня проводили в соседнюю комнату, отделенную тяжелой бархатной портьерой.
Здесь было теплее. Большие зеркала в золоченых рамах отражали мое искаженное лицо. Столы были заставлены баночками с кремами, кистями из мягкого ворса, шпильками и флаконами с эссенциями.
Когда-то такие места были для меня обычными. Лучшие магазины столицы всегда держали при себе маленькие салоны для леди. Чтобы не приходилось возвращаться домой между визитами и приемами. Можно было сменить платье, уложить волосы, освежить макияж — и сразу ехать дальше, сияя, как отполированный бриллиант.
Раньше мне это казалось удобством. Роскошью.
Теперь это напоминало подготовку жертвы перед ритуалом.
Меня усадили перед зеркалом. Деревянный стул был твердым, но подушка смягчала давление. И я впервые за долгое время увидела себя полностью.
Не кадета Джейлорда, скрытого за маской и слоем грязи, не беглянку, дрожащую в темноте кареты, не существо, лишенное имени. Женщину.
Щека болезненно пульсировала под тонким слоем целебной мази, которую я наносила по указанию лекаря. Шрам все еще был ярким, багрово-красным, контрастирующим с бледностью кожи. Он выглядел уродливым. Чужеродным. Клеймом, которое Фландр выжег на мне, чтобы мир знал: я принадлежу ему.
Мне захотелось отвернуться. Закрыть лицо руками. Спрятать ладонью, чтобы рубец не портил всю картину.
Если там, среди военных, где шрамы были обычным делом, я не стеснялась. То сейчас, в мире чистоты и гладкой кожи, мне вдруг стало неуютно.
Но одна из девушек-служанок уже осторожно взяла в руки мои волосы. Они были тяжелыми, спутанными после долгого ношения маски и капюшона, пахли казарменным мылом и дождем.
— У вас очень красивые волосы, госпожа, — тихо произнесла она, начиная аккуратно распутывать узелки гребнем из черепаховой кости.
Она полила их зельем, которое убирало грязь. Прядь засверкала, словно ее только что вымыли и умаслили.
Я невольно усмехнулась.
Когда-то Фландр тоже так говорил.
«У тебя шелковые волосы, Львина».
Он гладил их, целовал кончики, шептал комплименты, а потом наматывал прядь на руку, сжимая кулак так, что кожа натягивалась до боли. Он мечтал вырвать их с корнем. «Я знаю, что делаю неправильно! Я понимаю это. Но я ревную… Очень ревную… если эти волосы нравятся мне, то они нравятся и другим. А ты должна принадлежать только мне», — оправдывался он, глядя на меня своими ясными, пустыми голубыми глазами.