И, кажется, сам этого даже не замечал.
Я смотрела на генерала и не понимала, что со мной происходит.
Он ведь даже не пытался меня успокаивать. Не говорил ласковых слов, которые обычно звучат фальшиво. Не обещал, что всё будет хорошо. В эту ложь я перестала верить много месяцев назад. Не убеждал, что мои страхи беспочвенны.
Просто стоял рядом.
И почему-то именно это удерживало меня от паники лучше любых уставов. Его присутствие было тяжелым, плотным, как каменная стена во время урагана. Оно не обещало безопасности, оно гарантировало её своей несокрушимостью.
— Госпожа… — осторожно подала голос хозяйка магазина, нарушая тишину, которая казалась звонкой. — Если позволите, мы могли бы начать с волос? Стиль задаст тон всему образу.
Я вздрогнула, будто только сейчас вспомнила, где нахожусь. Воздух в примерочной был густым, пропитанным ароматами розовой воды, горячего воска и дорогой пудры. Этот запах когда-то был для меня запахом дома, счастья и роскоши. А потом я завидовала даже служанкам, считающим гроши. Ведь у них была свобода. А у меня только боль.
Анкей медленно повернул голову в мою сторону. Свет магических ламп выхватывал из полумрака профиль его лица: жесткую линию скулы, шрам, перечеркивающий губу, и те самые серые глаза, которые видели слишком много смерти, чтобы бояться жизни.
— Ты справишься? — спросил он спокойно.
Это не был приказ. В его голосе не было давления или нетерпения солдата, опаздывающего на построение. Это был вопрос. Личный.
Я поняла, что мне вдруг отчаянно захотелось справиться. Не ради себя. Не ради того, чтобы снова стать «Львиной Соулкен», идеальной куклой в витрине высшего света. А для него.
Я ненавидела это чувство. Ненавидела то, как быстро оно проросло внутри, пробиваясь сквозь броню недоверия, как сорняк сквозь асфальт, как пустило корни, цепляясь за каждую кроху внимания, которое он мне уделял.
Но, Боги… Когда Анкей смотрел на меня вот так — спокойно, внимательно, будто я действительно имела значение, а не была просто проблемой, требующей решения, — что-то внутри меня начинало предательски таять. Ледяная корка, которой я покрыла свою душу, давала трещины.
Я медленно кивнула, чувствуя, как пересохло в горле.
— Да.
Он еще несколько секунд смотрел мне в глаза. Словно проверял: не вру ли. Потом коротко кивнул хозяйке.
— Без резких движений, — напомнил генерал, и его голос стал ниже, опаснее. — И предупреждайте прежде, чем прикоснуться к ней. Если она дернется — это не каприз. Это военный рефлекс. Она уклоняется. Этому учат в Академии.
Я ведь не ребенок. Не безумная. Не дикое животное, которое нужно усмирять. Я была офицером Империи, пусть и под чужим именем. Я выживала там, где другие ломались. Но тело продолжало жить собственной жизнью, памятью клеток, которые помнили боль лучше, чем разум. Оно вздрагивало. Напрягалось. Ждало удара. И мне проще было отжиматься вместе со всей казармой, чем поправлять кружева и вертеться перед зеркалом.