Беспомощным. Растерянным. Жалким.
Я медленно поднялся на ноги, всё ещё сжимая медведя. Вера тут же задёргала меня за штанину:
— Ты куда? А лапу?
— Сейчас, — сказал я ей. — Подожди минутку.
Кира не двигалась. Стояла в проёме, прямая, как натянутая струна, и смотрела на меня своим фирменным взглядом — тем самым, который когда-то сводил меня с ума, а теперь превращал в лёд. Ни испуга, ни злости. Только холод. Только контроль.
— Вера, иди к Гоше, — сказала она ровным голосом, не глядя на дочь. — Он там без тебя скучает.
— Но мы лечим! — возмутилась Вера, уперев руки в бока точь-в-точь как Кира в редкие моменты гнева. Я чуть не усмехнулся. Моя дочь. Вся в мать. Характер уже виден невооружённым глазом.
— Иди, — повторила Кира тем же тоном, не терпящим возражений. — Мишутка подождёт.
Вера надулась, но спорить не стала. Взглянула на меня, потом на медведя, потом на мать — и, видимо, решила, что сейчас лучше отступить. Подхватила Гошу, который возился в углу с машинками, и утащила его в другой конец коридора. Её шаги стихли за поворотом.
Мы остались вдвоём.
Кира вошла в комнату и прикрыла за собой дверь. Не до конца — оставила щель. Наверное, чтобы слышать Веру. А может, чтобы не оставаться со мной в совсем уж замкнутом пространстве. Я её понимал.
— Зачем ты пришёл сюда? — спросила она тихо. Без агрессии. Без эмоций. Просто вопрос. Так спрашивают у постороннего человека, который оказался не в том месте.
— Услышал детей, — ответил я. — Зашёл посмотреть.
— Ты зашёл посмотреть на свою дочь? Впервые за три года?
Это было не обвинение. Констатация факта. И от этого становилось только больнее. Я бы выдержал крик. Выдержал бы истерику, упрёки, слёзы. Но этот спокойный, ровный голос — он бил сильнее любого удара.
— Кира…
— Не надо, — она подняла руку, останавливая меня. — Ничего не говори. Ты увидел. Она тебя увидела. Этого достаточно. Вечер закончится, ты уедешь в свою жизнь, я уеду в свою, и всё останется как есть.
— А если я не хочу, чтобы всё оставалось как есть?
Она впервые за весь разговор посмотрела мне прямо в глаза. Не сквозь, не мимо — прямо. И то, что я там увидел, мне не понравилось. Там была пустота. Такая глубокая, что страшно становилось.
— Ты три года этого хотел, — сказала она. — Три года тебя всё устраивало. Что изменилось?
Я не знал, что ответить. Потому что она была права. Три года я жил так, будто у меня нет ни жены, ни дочери. Убеждал себя, что это не моё. Что я не достоин. Что после всего, что я сказал и сделал, лучше держаться подальше. Я подписал бумаги о разводе и сказал себе: всё кончено. И ни разу — ни разу, чёрт возьми, — не попытался их найти.