Потому что мой дом только что поднялся по лестнице, держа за руку нашу дочь, и даже не обернулся.
Я посмотрел в зеркало заднего вида на удаляющийся дом Кости и дал себе слово: я не уйду. Не в этот раз. Я сделаю всё, чтобы она хотя бы выслушала меня. А дальше — будь что будет.
Но уйти просто так — нет. Хватит. Я три года уходил.
Теперь я возвращаюсь.
Я уложила Веру в гостевой спальне. Она долго ворочалась, перевозбуждённая после праздника, и требовала рассказать, почему «тот дядя» лечил Мишутку, и придёт ли он ещё, и можно ли ему показать её кукол. Я отвечала уклончиво: «Посмотрим», «Может быть», «Спи». Внутри всё дрожало, но голос оставался ровным. За три года я научилась не показывать дочери свои эмоции.
Вера заснула. Я поцеловала её в лоб, поправила одеяло и вышла, прикрыв дверь.
В коридоре было темно и тихо. Гости разъехались. Где-то внизу гремел посудой Костя, помогая Лене убирать со стола. Я спустилась по лестнице, надеясь проскользнуть на кухню незамеченной, взять воды и вернуться к себе.
Не получилось.
Лена перехватила меня у подножия лестницы.
— Кир, можно на минутку?
Я остановилась. По её лицу было видно — она что-то задумала. У Лены вообще плохо получалось скрывать свои мысли. В первую книгу их отношений с Костей можно было бы смело назвать «Лена и её красноречивое лицо».
— Если насчёт Димы, то не надо, — сказала я сразу. — Я устала, Лен.
— Он просит поговорить, — выпалила она, явно решив не ходить вокруг да около. — Не здесь. Не при всех. Просто разговор.
— О чём нам разговаривать? О разводе? Мы его уже обсудили два с половиной года назад. Подписи поставили. Вопросов нет.
— Он хочет поговорить о Вере.
— О Вере? — я чуть не рассмеялась. — Три года ему не было интересно. Что изменилось?
Лена вздохнула и опустилась на ступеньку лестницы. Выглядела она уставшей — праздник вымотал её не меньше, чем меня.
— Я не знаю, что изменилось, Кир. И не защищаю его. Ты же знаешь, я всегда была на твоей стороне. Но он спросил у меня разрешения тебе передать. Я передаю. А дальше — решай сама.
Я села рядом с ней. Мне вдруг стало тяжело стоять — ноги не держали.
— Он был там, — сказала я тихо. — В игровой. С Верой. Сидел на корточках и поил её медведя воображаемым чаем. Ты представляешь? Тот самый человек, который сказал, что жалеет, что я не сделала аборт. Сидит и лечит плюшевого медведя. С моей дочерью.
— С вашей дочерью, — поправила Лена мягко. — Она и его тоже.
Я закрыла глаза. Вот оно. Та самая правда, от которой я бегала три года. Вера — не только моя. У неё есть отец. И как бы я ни старалась вычеркнуть его из нашей жизни, он существует. Живой, настоящий, с этими своими глазами — точь-в-точь как у Веры.