— Он заболел, — заявила Вера деловым тоном, который я слишком хорошо знала. Этот тон появлялся у неё, когда она решала, что именно здесь и сейчас — центр вселенной, и все обязаны в этом центре вращаться. — Будешь лечить?
Дмитрий посмотрел на медведя. Потом на Веру. Я видела его лицо в профиль и не могла разобрать выражения, но что‑то в нём дрогнуло.
— Буду, — сказал он. — А что с ним? — Горло болит, — Вера нахмурилась, копируя меня в те моменты, когда я всерьёз обеспокоена её здоровьем. — Надо чай с мёдом. — Чай с мёдом, — повторил Дмитрий. — Понял. Сейчас организуем.
И он, здоровенный мужик с каменной челюстью и стальными плечами, сделал вид, что поит плюшевого медведя из воображаемой чашки.
У меня перехватило дыхание.
Я стояла в коридоре, вжимаясь плечом в дверной косяк, и боялась шевельнуться. Боялась, что они заметят меня. Боялась, что разрушу этот момент. Момент, которого не должно было быть. Которого я не планировала, не ждала и, честно говоря, не хотела.
Вера засмеялась. Тем самым смехом, который я так любила — заливистым, искренним, без тени сомнения в том, что мир принадлежит ей.
— Ещё! — потребовала она. — Теперь лапу лечи. Он упал. — Куда упал? — С дивана. — Серьёзное падение, — кивнул Дмитрий и осторожно, двумя пальцами, пожал медвежью лапу.
Я смотрела на это и чувствовала, как внутри рушится то, что я строила три года. Не от любви к нему. Нет. От ужаса. От страха. Потому что если он сейчас войдёт в жизнь Веры — вот так, с этим своим голосом и этими своими руками — она привяжется к нему. А он может исчезнуть. Так же, как три года назад. Так же, как исчезал всегда. Он умеет уходить, Дмитрий. Это единственное, что у него получается безупречно.
Я не имела права лишать дочь отца. Я не имела права позволить ему снова её бросить. Что выбрать?
Вера подняла голову, заметила меня и радостно замахала рукой: — Мам! Смотри! Дядя лечит Мишутку!
Дмитрий повернулся. Наши взгляды встретились — мои расширенные, испуганные, его — тяжёлые, тёмные, нечитаемые.
— Дядя, — повторил он тихо, будто пробуя слово на вкус. — Дядя.
Я ничего не ответила. Просто смотрела на него, вжимаясь спиной в косяк, и думала о том, что у этого вечера, который должен был быть просто вечером, только что появились последствия.
Такие, из которых не выйдешь невредимой.
— Дядя, — повторил я, и это слово резануло по горлу.
Я сидел на корточках посреди разбросанных игрушек, сжимая в руке плюшевого медведя, и смотрел на Киру, застывшую в дверях. На мою бывшую жену, которая видела меня сейчас не таким, каким я привык себя показывать — не хищником, не владельцем строительной компании, не мужиком, способным раздавить любого, кто встанет на пути. Она видела меня на полу, перед трёхлетней девочкой, с воображаемой чашкой чая в руке.