Но сейчас она была там. За стеной. Живая. Настоящая.
— Пойдём к гостям, — позвала Рикка. — Мы тут как истуканы стоим. — Иди. Я сейчас.
Она фыркнула что‑то неразборчивое и уплыла в гостиную — обиженная, но пока контролирующая себя. Я остался в коридоре один.
Костя появился из кухни с двумя бокалами. — Держи, — он сунул один мне в руку. — Вид у тебя, как перед расстрелом. — Спасибо, друг, — хмыкнул я и сделал глоток. Виски обжёг горло, но не помог. Внутри уже всё горело.
— Как ты? — спросил Костя тихо, уже без шуток. — Я же знаю, почему ты не хотел ехать. — Нормально. — Нормально, — повторил он, качая головой. — Ты на неё так смотрел, будто война началась.
Я промолчал. Не было слов, чтобы объяснить Косте то, что я сам не понимал. Как можно три года убеждать себя, что тебе всё равно, а потом увидеть её — и рухнуть в одну секунду? Как можно построить бизнес, нарастить мышцы, завести другую женщину — и остаться там, в прошлом, где она всё ещё моя?
— Она развелась со мной, Кость, — сказал я наконец. — Я сам всё разрушил, сам и подписал. Какие теперь могут быть войны? Война закончилась. Я проиграл.
Костя помолчал, потом хлопнул меня по плечу: — Тогда не воюй. Просто… будь человеком. Хотя бы ради девочки.
Ради девочки. Ради Веры. Я допил виски одним глотком и поставил бокал на подоконник. Ноги сами понесли меня туда, откуда слышался детский смех.
Дверь в игровую была приоткрыта. Я заглянул — и замер.
На ковре, среди разбросанных игрушек, сидела маленькая девочка в светлом платье, с тёмными кудряшками и белым бантом. Она сжимала в руках плюшевого медведя и что‑то сосредоточенно ему рассказывала. Гоша сидел рядом и собирал машинки.
Вера. Моя дочь.
Она подняла голову — будто почувствовала мой взгляд — и посмотрела прямо на меня. Серьёзно. Изучающе. Глаза в глаза.
И в этот момент я понял: назад дороги нет. Что бы ни было между мной и Кирой, какие бы слова ни были сказаны, какие бы бумаги ни подписаны, — это мой ребёнок. Моя кровь. И я не имею права больше делать вид, что меня это не касается.
— Привет, — сказал я, опускаясь на корточки.
Вера нахмурилась. Потом, видимо что‑то для себя решив, протянула мне медведя. — Он заболел, — заявила она деловым тоном. — Будешь лечить?
И я взял медведя. Потому что отказать ей было невозможно.
Я ушла вглубь дома, подальше от него. От Дмитрия. От этого взгляда, которым он просверлил меня насквозь, пока я стояла в коридоре и делала вид, что мне всё равно.
Мне было не всё равно. Но он не должен был об этом узнать. Никогда.
В гостиной было шумно. Лена хлопотала вокруг стола, Костя разливал напитки, гости смеялись и говорили о чём‑то своём, обычном, взрослом. Меня не трогали. Наверное, Лена предупредила всех заранее: «Кира будет, и Дима будет, и не дай бог кто‑то что‑то ляпнет». Я была благодарна ей за это молчаливое ограждение, хотя и не просила.