— Пойдём, — бросила я и первая развернулась в сторону гостиной. — Там дети.
Я уходила первой. Не он меня бросил. Не он ушёл. Я. И сейчас я развернулась и ушла снова. Потому что это единственное, что я могла контролировать в этой комнате, где воздух вдруг стал слишком плотным, а прошлое смотрело на меня глазами дочери.
Где‑то за спиной Вера засмеялась. И я ускорила шаг, потому что если бы я остановилась — я бы разревелась прямо там. А он не имел права видеть моих слёз. Больше никогда.
Она ушла. Просто развернулась и ушла, бросив через плечо короткое «там дети». Даже не попрощалась. Даже не задержалась на секунду дольше, чем требовала вежливость. Просто исчезла в проёме, оставив после себя запах чего‑то едва уловимого — не духов, нет. Запах её. Тот самый, от которого у меня когда‑то сносило крышу.
Я стоял и смотрел ей вслед, чувствуя, как внутри что‑то скручивается в тугой, горячий узел. В горле пересохло, пальцы непроизвольно сжались в кулаки.
— Дим?
Рикка. Она всё ещё висела на моей руке. Я почти забыл о её существовании за эти несколько секунд. Почти. Она напомнила о себе требовательным пожатием пальцев.
— Кто это? — спросила она. В голосе — лёгкая напряжённость, ещё не ревность, но её предвестник. Женщины всегда чувствуют, когда что‑то не так. Особенно когда их мужчина смотрит на другую и превращается в камень.
— Бывшая жена, — ответил я, не поворачивая головы. Мой взгляд всё ещё буравил пустой проём двери, в котором только что исчезла Кира.
— Та самая? — уточнила Рикка. Она знала, что я был женат. Знала, что есть ребёнок. Я не скрывал. Но и подробностей не давал. Зачем?
— Та самая.
— А девочка, значит… — она запнулась, подбирая слово.
— Дочь, — отрезал я.
Рикка отпустила мою руку. Медленно, демонстративно. Я почувствовал это движение боковым зрением, но не отреагировал. Сейчас мне было не до её обид. Сейчас внутри меня разворачивалось то, чему я три года не давал хода. Зверь, которого я запер в клетку работой, тренировками, случайными женщинами, — он поднял голову, почуяв её запах. Запах Киры. Запах прошлого, которое я так старательно хоронил.
Из соседней комнаты донёсся детский смех. Звонкий, заливистый, счастливый. Я не знал его, но что‑то внутри дёрнулось. Там была она — Вера. Моя дочь.
Я видел её только на фотографиях. Их присылала мать украдкой, видимо, не в силах больше молчать. «Посмотри, какая она у нас», — писала она в сообщениях. И я смотрел. Ночью. Когда никто не видел. Открывал фото на телефоне и разглядывал маленькое лицо с тёмными кудряшками и серьёзными глазами. Моими глазами. Откладывал телефон. Закрывал. Отворачивался к стене. Утром снова превращался в того, кому всё равно.