Я взяла бокал с водой, подошла к окну, сделала вид, что смотрю на улицу. Пальцы сжимали стекло слишком сильно — так, что костяшки побелели. Я заставила себя расслабиться. Вдох. Выдох. Ты в порядке. Ты же в порядке, Кира?
Где‑то в дальнем конце дома смеялась Вера. Я прислушалась и различила голос Гоши — он что‑то азартно объяснял про машинки. Хорошо. Пусть играют. Пусть дети не чувствуют того напряжения, которое взрослые притащили в этот дом вместе с морозным воздухом и застарелыми обидами.
Я искала глазами Рикку. Нашла. Она сидела на диване, забросив ногу на ногу, и что‑то оживлённо обсуждала с одной из подруг Лены — про моду, кажется, или про последние новости. Она явно старалась держаться уверенно, но я видела, как она нет‑нет да и оглядывается на дверь, через которую исчез Дмитрий. Ищет его глазами. Боится, что он ушёл ко мне? Бедная девочка. Зря боится. Я — последний человек на земле, к которому он придёт.
Хотя когда‑то был первым.
Я отогнала эту мысль, как назойливую муху. Не сейчас. Не сегодня. Я три года тренировалась не думать о прошлом, и у меня почти получалось.
Почти.
Прошло минут пятнадцать. Я машинально поддерживала разговор с кем‑то из гостей — кажется, с коллегой Кости, милым мужчиной в очках, который не представлял для меня никакой угрозы и никакого интереса. Я кивала, улыбалась краешками губ, вставляла короткие реплики. Моё тело было здесь, в гостиной. Мои мысли — там, в коридоре, где я оставила Дмитрия с его замороженным взглядом и чужой женщиной на руке.
А потом я поняла, что не слышу Веру.
Это случилось мгновенно. Только что она смеялась где‑то в дальней комнате — и вдруг тишина. Я поставила бокал на подоконник и, извинившись перед очкариком, вышла в коридор. Сердце стучало ровно, но внутри уже включился материнский радар — тот самый, который засекает опасность раньше, чем мозг успевает её осознать.
Я шла по коридору к игровой комнате, из которой минуту назад доносился смех. Дверь была приоткрыта. Я остановилась на пороге, ещё не замеченная, ещё не увиденная.
И замерла.
На ковре, среди разбросанных игрушек и разноцветных кубиков, на корточках сидел Дмитрий. Мой бывший муж. Тот самый человек, который три года назад сказал, что жалеет, что я не сделала аборт. Тот самый, который ни разу не позвонил, не написал, не спросил, как растёт его дочь. Тот самый, который сегодня приехал с другой женщиной и смотрел на меня сканирующим, оценивающим взглядом, будто прикидывал, стою ли я ещё хоть каких‑то усилий.
Этот человек сидел сейчас на корточках перед моей дочерью и держал в руках её плюшевого медведя.