Она снова приблизилась ко мне, и теперь ее улыбка стала тоньше, более личной.
— Скажи мне… окажись ты на моем месте, стал бы ты уделять такому человеку особое внимание? Или прошел бы мимо, счел его сломанной игрушкой, не заслуживающей взгляда?
Она не ждала моего ответа. Вопрос был риторическим, и мы оба это понимали.
— У меня три причины быть к тебе лояльной, Лейран, — заявила она, отбросив любые притворства и называя мое настоящее имя в стенах этой комнаты. — Во-первых, я не отказалась от своего желания видеть тебя в своей фракции. Ты — актив, чью ценность невозможно измерить. Ты можешь помочь мне в борьбе за престолонаследие, и я готова создавать для тебя условия, чтобы ты сам пришел ко мне однажды.
— Во-вторых, — она продолжила, ее тон стал почти что благоговейным, — я вижу твой потенциал. Не только как изобретателя. Я вижу в тебе того, кто однажды сможет изменять мир не только своими машинами или проводниками, но и своими поступками. Своими словами. Своей волей. Поддержать дружбу с таким человеком на заре его пути — это не лояльность. Это инвестиция в будущее, которое я хочу видеть.
Она оказалась прямо передо мной, так близко, что я чувствовал исходящее от нее тепло и запах ее дорогого мыла.
— И в-третьих, — ее голос опустился до интимного, игривого шепота, в котором не осталось и тени принцессы или стратега, — ты мне банально нравишься. Как мужчина. Со всей твоей язвительностью, искренним нежеланием следовать протоколу, железным упрямством и этой адской искрой в глазах, когда ты злишься.
С широкой, вызывающей улыбкой, она резким, театральным движением распахнула полотенце, которое до этого было единственной преградой между ее наготой и моим взглядом.
— А я тебе нравлюсь?
В голове взорвалась бомба из подозрений и мнительности. Это был очередной ход. Очередная тонко рассчитанная манипуляция.
Она пыталась соблазнить меня, используя ту самую животную страсть, что вспыхнула между нами в кабинке колеса обозрения. Перевести все в плоскость физического влечения, чтобы затуманить мое восприятие, ослабить бдительность, привязать к себе не расчетом, а гормонами. Раздражающая уловка. Ведь этот театральный жест с полотенцем был настолько очевиден, настолько дешев…
Но затем воспоминание врезалось в сознание с силой физического удара, разгоняя весь этот вихрь мыслей. Не просто образ. А полноценное ощущение.
Жар ее губ под моими. Грубая, почти жесткая податливость ее рта в первый миг. А затем — ответная ярость. Та самая, что была лишена всякой театральности, всякого расчета.
Что была дикой, искренней, взрывной реакцией равного на вызов равного. В тот момент, в той тесной кабинке, она не играла роль соблазнительницы. Она сражалась. И отвечала мне с той же жадной страстью.