С точки зрения Макса Викторова — это был полный и бескомпромиссный идиотизм. Юридически Гена был абсолютно чист. Пожарные написали «короткое замыкание», следствие тщательно закрыли. Он не был обязан платить ни копейки. Это была чистая, небольшая такая благотворительность (но в ущерб себе). Финансовое самоубийство в конченом итоге.
Но рука сама медленно потянулась к кнопке сброса вызова, а губы произнесли совсем другое.
— Переведу, Оль. Как обычно.
— Спасибо, Гена… Спасибо тебе большое. Ты.,. ты заходи, если что. Чай попьём.
— Ага. Увидимся.
Я нажал отбой.
В салоне повисла тёмная, плотная тишина. Только печка тихо гудела, сражаясь с морозом.
Пятнадцать штук. Это больше, чем у меня в настоящее время есть свободных денег, если вычесть за аренду машины и бензин. Мне придётся обязательно влезть в ту самую «подушку безопасности» из дырявого носка. Дырявого, как моя текущая стабильность в жизни.
Я откинулся на подголовник, медленно глядя, как дворники незаметно размазывают реагент по тёмному стеклу.
Значит, Гена Петров был не просто лузером.
Я всегда довольно чётко делил людей на хищников и корм. На тех, кто берёт, и тех, у кого постепенно отнимают. Гена был классическим кормом, так сказать, если совсем помягче. Его доили все: жена, банк, государство, обстоятельства.
Но была одна небольшая деталь, которая совершенно не вписывалась в эту истоирю. Совесть.
Этот человек, у которого не было в жизни абсолютно ничего, кроме прокуренной и проперженной машины и довольно внушительных долгов, каждый месяц отрезал от себя кусок мяса и отдавал его женщине, которую даже толком не знал. Просто потому, что считал себя виноватым.
Виноват ли он был на самом деле? Реально? Хмм… Я прокрутил воспоминания о пожаре ещё раз, медленно и тщательно. Старая проводка. Лёха включил обогреватель в удлинитель. Гена знал про удлинитель? Знал. Говорил, что для обогревателя им не стоит пользоваться? Говорил. Проверил? Нет.
Халатность. Дербьмовая преступная самонадеянность.
Но он не сбежал. Не спрятался. Он постепенно платил — из месяца в месяц.
В груди кольнуло ощутимо жёстко. Что-то весьма похожее на уважение. Смешанное, конечно, с лёгким раздражением — какой же дурак платит, когда нет исполнительного листа? — но всё-таки уважение. Человек мог купить какой-нибудь небольшой благотворительный фонд, мог построить больницу, чтобы тщательно списать налоги. Но отдать последнее, зная, что завтра самому жрать будет нечего?
— Ну, Геннадий Дмитриевич, — прошептал я. — Удивляешь. Оказывается, под слоем жира и комплексов у тебя был крепкий хребет. Кривой и косой, но был. Крепыш, бля!