— Даже если так — этого недостаточно!
Я уже почти плакала.
И ненавидела себя за это.
Он провёл ладонью по лицу.
— Хорошо. Допустим. Недостаточно. Тогда скажи, чего достаточно. Я сделаю.
У меня закружилась голова.
— Ничего ты не сделаешь!
— Почему?
— Потому что нельзя починить нас одним усилием! Потому что я не верю, что рядом с тобой снова смогу дышать, не ожидая удара! Потому что я боюсь опять раствориться в тебе, а потом снова собирать себя по кускам! Потому что у нас теперь сын, и я не имею права снова рисковать им ради своей любви к тебе!
Последние слова вылетели почти криком.
И всё.
Тишина.
Он стоял передо мной очень неподвижно.
Слишком неподвижно.
Потом сказал глухо:
— То есть ты любишь меня, хочешь меня, целуешь меня — и всё равно выбираешь жить так, будто между нами гроб.
Я закрыла глаза.
— Да.
Он усмехнулся.
Тихо.
Страшно.
— Жестоко.
— Честно.
— Нет, Ева. Это не честно. Это пытка.
Он надел пальто с резкими, злыми движениями.
Я стояла, прижав ладони к столу, чтобы не рухнуть.
У двери он обернулся.
— Больше такого не будет.
У меня кольнуло сердце.
— Что именно?
Он посмотрел так, что у меня снова всё обмерло.
— Моей слабости к тебе.
И ушёл.
А я сползла по шкафу на пол и впервые за долгое время разрыдалась так, будто в груди что-то реально умирает.
Глава 70
Он не приехал на следующую встречу с сыном.
Прислал няню с запиской и подарком — новым развивающим ковриком. Сухо. Дистанционно. Без голоса. Без взгляда. Без угроз. Без попытки что-то обсудить.
У меня внутри сразу образовалась пустота.
Вот и всё.
Ты же сама этого хотела, Ева.
Чтобы не было этой опасной близости.
Чтобы он не входил в дом как человек, от которого сердце делает предательский кувырок.
Чтобы не смотрел так, будто между нами ещё что-то возможно.
Получай.
Ровное, законное, выверенное расстояние.
И почему же тогда от него так больно?
На вторую встречу он тоже не приехал. Только перевёл деньги на счёт ребёнка и коротко написал:
“Буду в субботу по графику.”
В субботу пришёл.
Сухой.
Собранный.
Почти официальный.
Поздоровался.
Взял Мирона на руки.
Спросил о режиме, сне, стуле, новой сыпи на щеке.
И всё.
Ни одного лишнего взгляда.
Ни одного намёка.
Ни одного касания, кроме тех, что касались сына.
Я сидела напротив и чувствовала, как у меня внутри что-то медленно скребёт по рёбрам.
Вот она.
Та самая его “слабость”, которую он решил больше не показывать.
И, возможно, именно тогда я поняла одну страшную вещь: пока он любил меня открыто, мне было больно. Но когда он начал прятать эту любовь, стало ещё больнее.
Потому что в ней было всё, что ещё соединяло нас как мужчину и женщину.