Мы вышли в коридор.
Люди ходили мимо.
Гул голосов.
Шаги.
Запах старой краски и мокрой одежды.
Он остановился рядом.
— Ну? — спросил тихо.
— Что “ну”?
— Ты видишь, что я не хочу войны.
— А я вижу, что мы уже в ней.
Он посмотрел в окно.
Потом на меня.
— Ева. Я не враг тебе.
— А я уже не знаю, кто ты мне.
И это была самая страшная правда из всех.
Глава 68
Решение суда не было катастрофой.
Но и облегчением тоже не стало.
Компромиссный порядок встреч.
Сначала — в моём присутствии или у нас дома.
Потом, постепенно, при согласии и адаптации ребёнка — отдельно на несколько часов.
Юристы называли это “мягким вхождением отца в жизнь младенца”.
Для меня это звучало как:
я проиграла часть контроля.
Для Артёма, думаю, как:
я всё равно слишком поздно вошёл.
Никто из нас не вышел победителем.
Зато у Мирона теперь был официальный отец.
Хотя, если честно, официальность тут ничего не меняла. Он и без бумаг уже тянулся к Артёму. Уже успокаивался на его руках. Уже следил за ним глазами. Уже улыбался той особенной полуулыбкой, от которой у меня всякий раз сжималось сердце — потому что так же, почти незаметно, улыбается и его отец.
После решения прошло несколько дней почти странного спокойствия.
А потом случился вечер, который я до сих пор не умею вспоминать без дрожи.
Мирон уснул неожиданно рано. Мама уехала к подруге. Саша застряла на работе. Артём приехал по графику, но сын уже спал, и я сказала:
— Не буди.
Он кивнул.
Мы сели на кухне.
Вдвоём.
Без повода прятаться за ребёнка.
Это было редкостью.
И угрозой.
Я поставила чайник. Он снял пальто. Мы сидели за столом, как когда-то давно, только теперь между нами было гораздо больше, чем тогда: брак, война, сын, предательство, любовь, которую никто не отменял.
— Ты похудела, — сказал он вдруг.
— Спасибо, это лучший комплимент кормящей женщине.
— Я не про это.
— Я знаю.
Он молчал. Я тоже.
Потом он спросил:
— Ты счастлива?
Вопрос был таким неожиданным, что я даже не сразу поняла смысл.
— В каком смысле?
— В общем.
Я посмотрела на него долго.
— Я люблю сына.
— Я не про сына.
— Тогда не знаю.
Он опустил взгляд в чашку.
— А со мной ты была счастлива?
У меня что-то дёрнулось в груди.
— Да.
— А потом?
— Потом тоже. Пока не стало больно.
Он кивнул, будто это и так знал.
Потом сказал очень тихо:
— Я до сих пор прихожу домой и иногда думаю, что ты просто в ванной, а Мирон у тебя на руках. И что ещё можно открыть дверь в правильную жизнь.
У меня задрожали пальцы на кружке.
— Не надо.
— Почему?
— Потому что я не железная.
Он поднял на меня глаза.
И в эту секунду я увидела весь масштаб его голода.
Не сексуального даже.